Каникулы – это собачьи дни, считали древние римляне. Буквально dies caniculares. Древнеримские школьники выходили из классов, вытирая со лба длинными тогами пот, последний урок тягомотного года был позади. Они видели псов в тени базилик, театров и терм, псы валялись, высунув языки от жары, отдыхали и не парились ни о чем.
Отсюда и повелось – школа кончилась, город накрыла сковорода, будем теперь и мы свободны и безмятежны, как друзья человека, никто не посмеет нас в этот выделенный звездами промежуток вызвать к доске, испещрить замечаниями мятый папирус. Время тетрадей и дневников задвигается на антресоль, наступает не летописный период. Остается отсчитывать собачьи дни про себя до сентября всеобщей школьной повинности.
Выпускной то ли в наказание, то ли из предосторожности отменили, сообщила родителям классная руководительница. И больше ни слова. Я лег на дно и дни напролет не выпускал онемевшего телефона, заглядывал в дырку дверного глазка, думал, будто вот-вот меня призовут к ответу, оповестят, обвинят, предадут остракизму.
Не было. Сам же я не решался нарушать тишину и звонить приближенным – нас теперь точно прослушивают, ждут, когда мы споткнемся и сами себя с головой… Другие, очевидно, думали так же. Никто не звонил и не заходил вплоть до июля – только тогда я встретил на улице Женю-троечника, метящего в хорошисты. Он удивился, что я ни о чем не информирован, и рассказал последние вести.
– Директриса жива, все забыли про дискотеку и помнят пожар, в пожаре пока обвиняют Гешу.
– Гешу?!
– Да, но пока точного виновника не нашли, инфа не стопроц, а Геша сам по себе агрессивный типок, ты же знаешь. Якобы он пытался какой-то баллон пронести.
Да, скорее всего, он это и учинил, этот максимализм его напоминает. Главное, чтобы не выдал, собака.
– А что ему нас выдавать? – орал недовольный Амир по телефону. – Мы же пожара не устраивали, так? Мы вообще чисты. Я, по крайней мере. И вообще, лучше не звони мне сюда. Лично обсудим.
Амир говорил холодно и отстраненно, будто никакого отношения ко мне не имел, будто только меня спалили на дискотеке, будто это из-за меня всю дискотеку спалили. Но это ведь еще надо доказать, кто там что слышал. Твердых улик никто не имеет, обвинений не предъявлялось. Единственное, что пострадало, – моя репутация. Мне казалось, все еще можно исправить.
На Гешу, конечно, посыпались шишки, но физрук с завучем подсуетились, и криминала ему за баллон не вменили. Просто перевели на дистанционку, запретили на время приближаться к школе, но в футболистах оставили (физрук хлопотал, как за сына). Разговор, пропущенный через колонки дискотеки, остался забытым в пламени, учителей и учеников наши интриги больше не волновали. Директриса, выписавшись из больницы, решила забыть страшный сон и вышла на пенсию. С нас как с гуся вода.
Лето шло полным ходом, только вот моя компания на связь не выходила. Отвечали, когда я звонил, но неохотно, сами не перезванивали, морозились, сволочи. В июле Амир укатил в мототур на юга с пацанами и окончательно сгинул с радаров. Пулю сослали в подмосковный лагерь для неблагополучных подростков. Геша сидел под домашним арестом, Гешу мне видеть не особо хотелось. Меня же командировали к деду на дачу, где я под его пассивным надзором начал планировать новый сезон. Дни и ночи мои проходили за внеклассными «Государем», «Искусством войны», «Наукой побеждать», «Записками о Галльской войне». Я внимал опыту тех, кого раньше знал по одним лишь цитатам, а теперь не без удовольствия подмечал сходство наших идей и решений.
В августе родители вернули меня в пыльную и раскаленную Москву. Посадили за стол, не глядя в глаза. Сообщили о том, что разводятся. Я остаюсь с матерью, а отец не перестает меня любить и будет видеться со мной по выходным. Это жизнь. Я должен понимать, что моей вины в этом нет. Так сложилось.
Меня эта новость взбесила. Я сорвался на крик: мне до лампочки их проблемы, пусть катятся ко всем чертям, раз уж всё без меня решили. Моей вины, понимаете ли, в этом нет! Бешенство обуревало меня весь вечер, руки тряслись, глаза затуманило, я заперся в комнате и врубил телевизор на полную громкость.
На следующее утро остыл, вернулся в прежнюю холодность, снова к занятиям, снова планировать первые дни финального учебного года. Ничто больше не колебало, был только план, в котором ошибки прошлого были переработаны в опыт, любые потенциальные помехи учитывались как вариант. Я жил в предвосхищении литавр и фанфар, скорой своей коронации. Оркестр, туш.
В школу я вернулся последним, третьего сентября, из-за досадного гриппа, удерживавшего меня дома с температурой. После недели болезни я выкарабкался из ее плена нетерпеливо, еще слегка пошмыгивая носом, откашливаясь, но уже предвкушал триумф, стучал под партой ногой, приближал конец мучительно нудной алгебры. В мыслях один разговор – с приближенными. Дребезжащий звонок. Амир уже выпустился и поступил в финансовый вуз, и, когда я вспомнил об этом, мне стало тоскливо. Как я теперь буду с этими дилетантами? Впрочем, незаменимость – это иллюзия. Всех, кого надо, заменим.
На перемене ко мне подошел, а не подлетел, вопреки обыкновению, Миша Пуля. За неимением других собеседников, я посвятил его в свои мысли. Теперь мы с ним будем партнерами, 50/50, я все ему объясню, я понял секрет, теперь это место точно под нами, мы будем как короли. Подключим соседние школы, коробку, дворовых и гимназистов к игре. Москва, а там уж и вся Россия у нас под подошвой. Но Пуля не смотрел мне в глаза и молчал. В чем дело? Да говори же, ну!
Оказалось, что сотки прошли. Сгинули, стали неинтересны. Остатки наших ждали, смотрели, силились снова поджечь фитиль – тщетно. Всего одно лето, и полная девальвация, крах. Никто не принес ни одной, даже тормоза́ из седьмого «А», всегда с запозданием перенимавшие поветрия прошлого года, не возились с кружками. Что же теперь вместо них? Все остальное. ВКонтакте, сокс, йо-йо, эмо, новый альбом 50 cent’a, вампирская сага…
– Продолжать?
– Да чё ты мне затираешь!
– Смотри сам.
Я обежал туалеты и раздевалки, буфет, кладовые. Нигде не играли. Не было больше единой власти над всеми, все снова разбились на субкультуры и социальные страты. Общество снова было разобрано, как лего-конструктор.
Встреченный мною завуч сделал вид, что не замечает своего протеже. Я будто проснулся, открыл в неприятное утро глаза после сновидения, имевшего больше смысла, чем неприятное утро. Все встало на прежнюю ось, мы снова учились в самой обыкновенной Ломоносовской школе.