За несколько дней до дискотеки на Амира вышел человек, представившийся Иннокентием. Это был худой одиннадцатиклассник, казалось, даже дома не снимавший пиджака с галстуком и расшаркивавшийся перед каждой собакой. Жалкое существо. Амир сначала и слушать его не хотел, но Иннокентий на бегу вываливал на него информацию.
– Против вас зреет заговор. На дискотеке…
Это тип оказался одноклассником Аляутдиновой, помогал ей готовиться, делал за нее все домашки. И чем она отплатила ему? Я так и не понял, чем отплатила, но суть в том, что Иннокентия кинули, не пригласили куда-то, забыли, как писатели забывают второстепенных персонажей посреди книг, а те так и остаются с оборванной линией жизни. Иннокентий был до тоскливого красноречив, но Амиру удалось выбить-таки из него конкретику: что, где и как. Напоследок Геша пнул Иннокентия под зад, кинув обидное «Спасибо, стукачок». Что ж, его правда.
Значит, Аляутдинова готовит новые козни. Мы думали, что ее отстранение от стенгазеты привело к краху всей оппозиции, но, думая так, мы тыкали пальцами в воздух. У них еще есть силы, их несколько отщепенцев, они планируют подрывную деятельность, детали пока неясны. Но Доронин с Аляутдиновой точно почтят нас присутствием и постараются все испоганить.
Очень некстати. Отменять дискотеку было бессмысленно, я уже договорился с Александровым о пышном банкете и представлении, распорядился организовать финальные торжества для своей инаугурации. Да, мысль о моем назначении на пост школьного президента следующего учебного года давно витала ласточкой над головами, мне твердили: пора бы выйти из тени, пора легализоваться, врасти корнем в землю.
С Александровым было договориться непросто. О, это был человек с выпирающим эго, он не хотел просто так отдавать свое место, даже зная, что выпускается. Он упрекал меня в том, что я однажды не поддержал его в предвыборной гонке – а теперь еще и напрашиваюсь? Но я уломал этого фанфарона.
– Ладно, знаешь чё? Я сделаю так, что твоей фамилией назовут актовый зал. Как тебе? Актовый зал Александрова. Александровский зал! Там будет висеть твой портрет, натурально. Как самого щедрого мецената школы, как выдающегося ученика и товарища, в конце концов, как первого президента нашего демократического заведения.
Формально Александров не был ни первым президентом (всю эту штуку с выборами придумала Аляутдинова), ни выдающимся учеником. Но я знал, и директриса знала, и все знали, сколько конвертов на ремонт, на поездки, на праздники клали на стол его предки. Школа могла бы спокойно носить их фамилию, их вклад был куда больше, чем Ломоносова.
Александров польстился, а я дорисовал перед ним блестящее будущее: Дипакадемия, МИД, и вот он приходит сюда спустя несколько лет, вокруг камеры, вот он ведет открытый урок по успеху, вдохновляет, срывает аплодисменты.
Мы ударили по рукам и договорились объявить все в конце дискотеки. Дискотека станет легендой, обставим все в декорациях Древнего Рима, понаразвесим электрических факелов, пусть девки напялят туники с сандалиями, парни нарядятся в тоги и сверху венки. И вино, само собой, будет литься ручьем – мы спрячем его в пакеты от сока, мы обеспечим веселье и пир.
Теперь над пиром нависала угроза. Аляутдинова и Доронин сидели по домам, достать их заранее не представлялось возможным. Что они задумали, в какой момент явятся? Может, это все вообще бред ревнивого стукача Иннокентия?
На всякий случай я решил выставить двойную охрану вокруг школы. Это были мои лучшие и надежнейшие люди, завербованные еще во времена Комендатуры. Мы нарядили их в доспехи императорской гвардии, мы расписали им строгие смены, чтобы каждый был бдителен на посту и в то же время успел потусить.
Но этого было мало, нужен был план про запас. И я придумал гениальное: чтобы расстроить потенциальную фронду, достаточно обезглавить верхушку. И здесь мало физического устранения, нет, это прямолинейно и неэффективно. Аляутдинову сразу запишут в жертвы режима, а моя репутация как будущего президента будет запятнана. Нет.
За этим игральным столом было кое-что посильнее палок и кулаков, и я держал в руках крапленые карты. Требовалось вызвать призрака из недавнего прошлого.
На дискотеку пришли все, даже больше, чем все, с подружками и бойфрендами. Народ прыгал в полном экстазе, и даже некоторые учителя прикладывались к фальшивому соку и пританцовывали в такт группе Queen.
Я бродил по темному коридору, мерцавшему огнями диско-шара и электрических факелов. Увидел во тьме Аляутдинову, замаскированную и неприметную, но узнаваемую для того, кто ее поджидал. И все-таки она симпатичная, к тому же никто раньше не оказывал мне такого дерзкого сопротивления, надо было отдать ей должное, она взобралась высоко. Из нас бы вышла отличная пара – два амбициозных героя, минус на минус. Я вдруг захотел все отменить.
Захотел пригласить ее на медленный танец, а во время танца шепнуть, что меня ничуть не смущает ее присутствие и со своей стороны я готов закопать томагавк этой распри. Готов был указать ей на расставленные мной капканы, простить стукачество и примириться, пока не поздно. Я знаю азарт противостояния, но также знаю, что враги часто находят общий язык в финальных сценах драматических фильмов. Мир и процветание, разве не этого мы все желали?
Но все пошло не так, как я представлял. Она с ходу начала вести себя непримиримо, нахамила мне, оттолкнула, издевательски что-то крикнула. О чем я думал? Конечно же, я ей неинтересен. Конечно, я недостоин симпатии.
Я с сожалением запустил механизм перехвата. Как все-таки мы все озлоблены, что ты с нами сделала, школа? Казарма о пяти днях в неделю, общество с тотальным контролем и без единого урока милосердия к ближнему. Будут потом удивляться: откуда, откуда в нас это все? Где корень злодейства – может быть, в детстве каждого из злодеев? В сотках, в азарте? В дефиците контроля? Нет – я отвечу. Взгляните на эти унылые стены, посмотрите под парты, обыщите тщательно гардероб и школьные туалеты. Здесь бродит дух ненависти.
Долго мне размышлять не удалось. Минуты через две медляк оборвался, вызвав недовольные «эй!». Я вопросительно взглянул в сторону диджея, но тот не смотрел на меня, а что-то говорил в микрофон, делал какое-то объявление. Вместо следующего трека из колонок донеслись голоса. Донеслись голоса, от которых внутри у меня поледенело. Мой голос и голос завуча звучали четко и узнаваемо: «Мы с тобой договаривались, что ваша лавка работает, пока она работает тихо… Сами знаете директрису, она первым же делом до вас доберется…»
Я дернулся к диджейскому столику, и завуч туда же. Но было поздно, и мы застыли, как два идиота, давя на паузу в зале, исполненном осуждения к нам. Куска диалога хватило, чтобы раскрыть содержание целой беседы. Беседа обнажала наш сговор, дискредитировала всю систему. Окаянный винамп тормозил.
Взгляды полетели камнями в наш огород, и я снова проваливался морально сквозь пол, но длилось это недолго. Раздался стон, и следом – глухое падение где-то в толпе. Начались тревожные копошения. Упавшей была директриса. Она лежала посреди танцпола, схватившись за сердце.
Бог знает, что она забыла на дискотеке, как ее занесло на «бесчинство» – наверное, Аляутдинова призвала ее, а может, директриса сама решила лишний раз убедиться, насколько все современное пусто, ничтожно и пошло. Несчастная старушка теперь все узнала и, почувствовав себя преданной в невиданных доселе масштабах, рухнула навзничь. Ее обступили, обмахивали полотенцем, кричали «Воды!». В этот момент новый трек наконец-то включился.
Но лучше не стало. Сначала казалось, что что-то горит, а потом совсем скоро откровенно повеяло гарью, и тут же заверещала истошно сигнализация. Дым окутывал помещение.
The roof, the roof is on fire – винамп продолжал проигрывать трек, пока дети в панике топтали холл, выныривали, докуривая, из туалетов, падали друг другу под ноги, we don’t need no water, let the motherfucker burn. «Пожар, пожар! Где, где? Что горит? Гардероб! А как же мой рюкзак? И мой, и мой, в нем же вся моя жизнь!»
Учителя выглядели беспомощными деревьями в бурю и не знали, за что хвататься.
Неожиданно для всех престарелый охранник Матвеич взял в свои руки бразды. Спустя годы вялых бесполезных дежурств он с готовностью полководца поднялся над толпами в молниях дискотеки. Скомандовал «Сми-ирно!» и стал раздавать директивы учителям: «Ты – школьников разбить по парам, вывести на улицу незамедлительно, ты – к гардеробу никого не пускать, вы двое – раненую за руки, за ноги, ты – вызвать пожарных и скорую, обежать этажи, ну, шевелись!» Учителя задвигались, вновь обретая цель.
Убедившись в том, что все организовано, Матвеич сорвал со стены пожарный баллон и шагнул в гардеробное пламя. Огонь к тому времени вполз на второй этаж и посягал на окна третьего, запах стоял инфернальный, таял линолеум.
Выбежав на безопасное расстояние во двор, ученики обернулись, стиснув дыхание. Выйдет Матвеич или сгорит? Минута за вечность, и после – из дыма вывалился почерневший от копоти полководец-охранник. Молвил:
– Без толку. Ждем специалистов.
Вытер мокрой тряпкой лицо, матюгнулся в усы, замкнул нас в шеренгу, окинул взглядом. Вроде там никого не осталось.
Тут уже подоспели пожарные, достали брандспойты, стали тушить. Мы смотрели, не отрываясь, в гипнозе, жадно, как горит Ломоносовка. Осознавая, что это, возможно, тот самый кинематографический миг, которого мы так ждали в тенистости будней, о котором мы будем рассказывать внукам. Больше такого с нами уже не случится.