С тех пор минуло лет десять, и время разочаровало меня, как и многих, своей неспособностью двигаться вспять. Поначалу я был подавлен крушением собственной вертикали, но необходимость жить дальше несла по течению.

Я окончил школу бессобытийно, с четверками в аттестате, думать забыл об одноклассниках и о сотках, занял у родителей денег и приобрел военник, записался в шарагу, специализирующуюся на выдаче людям дипломов. В шараге училось уныло, и мне, не знавшему несвободы, свобода от пройденной школы и от неведомой армии показалась пресной, как каша на завтрак, невзрачной, убогой.

Я вытаскивал себя из кровати на пары, шел после пар в риелторскую контору. Я теперь работал риелтором, ездил показывать неинтересным мне людям дешевые убогие квартиры. Падал устало в матрас выходных, тянул мундштуки в кальянных вместе с мечтающими поскорее закрыть ипотеку коллегами, пил с однокурсниками, чьим основным интересом были забитые в этом сезоне голы, а временами клеил девчонок и немногих из них, но все-таки препровожал в свою дрянную однушку, снятую неподалеку от МКАДа.

Изредка навещал далеких от меня и друг от друга родителей. Иногда писал Амиру, мол, как ты, братан? Надо б словиться. Он говорил – да, обязательно надо, обязательно на следующей недельке, на этой все очень плотно с работой, да, нелегка депутатская доля, а еще и семья, два спиногрыза, а на третьем месте – качалка; бицуха сама себя не накачает. Но в следующем квартале так точно, а в этом, сам понимаешь…

Сам я все понимал. И жил дальше по-своему тихо, мещанисто, пересчитывая календари, как все люди, надеясь на крутой поворот. А судьба все не бросала мне мяч, не давала выйти на поле, ни малейшего реверанса не делала в мою сторону, не сообщала, как вновь сделаться кем-то заметным.

И потихоньку я сам перестал хотеть большего, мне вдруг хватило того, что в конторе мне постепенно поручали квартиры дороже и лучше, а комиссия моя росла. Клиенты мне доверяли, и я поворачивался к ним с улыбкой, делал понимающий вид, сетовал на начальство, потом махал рукой (а, к черту!), доставал из кармана заложенную в стоимость скидку – и продавал.

* * *

В один день приятного бабьего лета меня направили на показ роскошной вторички в районе моей старой школы. Вторичка выходила окнами ровно на ее здание, тот самый красный кирпич. Сентябрь, и наряженные в черно-белую форму дети сбивали с ног неторопливых прохожих. Куда бежите, неспокойные, с уроков за угол курить?

Я шел, настраиваясь на положительный исход сделки, повторял про себя детали. А что их повторять? Я этот район исходил, знаю каждую линию на его запыленной ладони, как на своей.

Клиентка, художница средних лет, болтливая, любопытная тетя Мотя, судя по всему не собирающаяся ничего покупать, обо всем расспросила и всюду по десять раз заглянула. Я вяло продемонстрировал спальню, ванную, кухню, толчок, вывел ее на балкон, оцените – великолепный вид: церковь, пивная, ТЦ. Район – блеск. А дорога? Совсем не шумит. «Таганская-кольцевая» в шаговой близости, инфраструктура – огонь! Магазин, фитнес-зал, короче, чего душа пожелает. Берем?

Художница восторгалась всем без исключений и избегала прямого ответа:

– Вы так хорошо тут все знаете. Наверное, выросли здесь?

И непроизвольно со дна моей памяти шквалом начали всплывать к поверхности события десятилетней давности. События обрастали портретами и параллелями, именами и эполетами из никому не нужных учебников. В голове все наслаивалось и звенело, осознавалось. Приятно и неприятно одновременно, фантастично, но в то же время так явственно. Да, это были лучшие годы, это были мои нулевые. Художница продолжала смотреть на меня вопросительно.

Рука захотела было вскинуться властным жестом, указывая на школу с балкона: «Я владел здесь всем, здесь находилась моя империя, из-за меня все горело!»

Рот открылся, чтобы поведать ей всю историю, все падения, взлеты, надежды и планы, но, одумавшись вовремя, я сухо ответил, что неподалеку учился.