На второй день я додумалась использовать нож как зубило. Я втыкаю его в шов между кирпичами и стучу по ручке обломком камня, который нашла на улице. Дело движется быстрее. Мы работаем третий день. Дышать трудно, и приходится выходить наружу примерно каждый час. От Белой толку мало. Зато она начала есть и много пьёт.

После того, как я процарапала цемент насквозь сверху, стало проще. Во-первых, оттуда пошёл свежий воздух. Во-вторых, сквозь щели я вижу яркое солнце. Надо бы доделать всё по периметру, но я решаю попробовать.

– Отойди, – говорю я Белой.

Я сажусь и упираюсь ногами в кладку, толкаю со всей силы. Не получается. Тогда пробую ударить левой ногой. Правой я пока не решаюсь, рана только затянулась.

– Тебе помочь? – спрашивает Белая.

Я смотрю на худющую Белую.

– Смешно, – отвечаю я.

– Ну да, – и она улыбается.

Я делаю ещё несколько толчков, и тут кусок стены неожиданно поддаётся, и я теряю опору. Я заваливаюсь на бок, в глаза мне бьёт резкий свет. Потом я убираю выпавшие кирпичи в сторону, и мы по очереди проползаем вперёд, туда, где ослепительно светит солнце. Снаружи полдень. Мы стоим на небольшом холме. Впереди поля, бесконечные сгоревшие поля. Я поднимаюсь на вершину холма – позади нас город. Он окружён красно-бордовым кольцом Пожирающего как крепостной стеной. Белая была права – мы вышли из города. Я вышла… А все мои…

– Мы можем попробовать другой проход, – говорит Белая.

Я смотрю, как колышется на ветру высокое кровавое пламя. И наконец говорю вслух то, что знаю с момента, когда мы вошли в это убежище:

– Нет прохода в ту часть города. Он затоплен. А другой наши бы давно нашли.

– И что теперь? – спрашивает Белая.

– Что-что, – отвечаю я. – Пойдём к морю. Надо собрать вещи и еду.

* * *

Мы выдвигаемся на следующий день. Собираем лёгкую еду, воду, спальные мешки, спиртовые таблетки, несколько банок тушёнки, кое-какие вещи. Я беру у Белой из рюкзака атлас дорог.

– Нам туда, – говорю я. – Не знаю сколько. Долго. Ты там спроси у своих. Может, сократить можно.

– Я попробую, – отвечает Белая всерьёз.

Солнце яркое, тёплое, а под ногами с тихим хрустом рассыпается в пепел сгоревшая трава. Когда мы доходим до ведущего из города тракта, идти становится легче. Мы движемся так часа три или четыре, пока Белая окончательно не выбивается из сил. Без неё я бы могла идти без передышки до вечера.

После отдыха мы снова отправляемся в путь. Теперь нам всё чаще попадаются на пути сгоревшие машины. Людей внутри не видно, значит, бросали, когда кончался бензин, и шли дальше пешком. Куда они шли? Автомобили, рекламные щиты не выгорели насквозь, здесь Пожирающий прошёлся поверху, как будто торопился догнать тех, кто надеялся спастись. Один раз нам встречается небольшое придорожное кафе. На остатках вывески можно прочесть название – «Как дома». Потом поля и перелески вдоль дороги сменяются рядами чёрных кольев до горизонта. Мы с мамой несколько раз выбирались в лес на пикник, это было у озера.

– Как думаешь, что стало с животными? – спрашивает Белая.

– Сгорели, – отвечаю я.

– Кто-то мог спастись.

– Чтобы умереть с голоду.

– Но птицы наверняка спаслись, – не сдаётся Белая. – Чайки питаются рыбой.

– Ага. Живут счастливо в далёкой чаячьей стране.

К вечеру ноги гудят, а Белая вообще ложится на бревно и сразу засыпает. Я тормошу её, чтобы помогла с костром и ужином. Рядом течёт речка, я набираю воды для супа и мою ноги.

После ужина я долго лежу и смотрю в небо. Оно очень синее.

– Я видела город, в котором сгорело всё, – говорит Белая. – Это был очень большой город. Там был старый район из деревянных домов. Остались одни печки.

– Лучше покажи мне город, в котором не сгорело хоть что-то, – отвечаю я.

На следующий день мы встаём рано, завтракаем. Интересно, хватит ли нам еды, чтобы дойти до моря? Мы по несколько часов идём, потом отдыхаем. И так уже четыре дня. Мы в основном молчим, с Белой легко молчать. Иногда я даже забываю, что она рядом. Но бывает, Белая начинает меня расспрашивать про мою старую жизнь. Я не хочу болтать с ней, отвечаю, лишь бы отстала. Но от неё так просто не отделаешься, она постоянно придумывает новые вопросы. Например:

– И тебе не страшно было залезать высоко на скалодроме? (Конечно, страшно, но я в этом ей не признаюсь.)

Или:

– А двоюродные братья или сёстры у тебя есть? (Есть, но мы не виделись с детства.)

Или:

– А какой у тебя был любимый предмет в школе? (Физкультура и основы военной подготовки.)

Машины нам теперь встречаются через каждые пятьсот метров – это те, у которых было больше бензина. Мы даже натыкаемся на автобус, он перевернулся посреди трассы. Я пытаюсь не замечать в нём несколько чёрных контуров, похожих на пассажиров. Ещё вдалеке виднеются дым и красное пламя. Из-за него ночью как будто светит солевая лампа.

Сегодня вечером на горизонте показываются тёмные многоэтажки. Судя по карте, это небольшой городок. Пожирающего не видно.

– Заночуем там, – говорю я. – Утром поищем еды.

Мы устраиваемся в одном из домов, он мало пострадал, даже стёкла много где сохранились. В глубине кухонного гарнитура на первом этаже я нахожу макароны, две банки горошка. Развожу костёр прямо в бывшей гостиной, грею воду. Белая разгребает угол под спальные мешки.

– Принеси пару досок для огня, – говорю я.

Она уходит в соседнюю комнату, и оттуда вдруг раздаётся странный звук. Как будто ударяют ложкой о стеклянную вазу. Потом опять. Я иду на звук.

Белая сидит на табурете перед грязным фортепиано.

– Смотри, оно целое! – говорит она так, будто нашла недельный запас еды. – Только расстроенное.

– И что нам с ним делать?

– Хочешь, сыграю? Я, правда, не очень хорошо умею.

Она опускает пальцы на клавиши и выталкивает из пианино какую-то грустную мелодию. Звук идёт как будто из глубины колодца. Несколько раз Белая сбивается и начинает заново. Эта странная мелодия наполняет каждую клетку моего тела и будит уснувшие воспоминания. Мы с мамой в парке. Двор школы в мае – там цветут яблони. Мы с Ланой качаемся на качелях на детской площадке, а мамашки косятся на нас. Стэл. Он учился в параллельном классе, и мы однажды столкнулись с ним в коридоре, он сказал: «Привет, Нола». Ещё наш двор… Мне кажется, это самая красивая мелодия, которую я слышала в жизни.

– Могу сыграть что-нибудь весёлое, – говорит Белая.

– Не мучай инструмент.

– Слышала бы ты, как играет моя мама.

– Твоя мама?

– Мама – пианистка. Она весь мир объездила, – говорит Белая. – Она и сейчас где-то.

– Твоя мама жива?

Белая смотрит на меня так, будто я сказала, что Земля плоская.

– Ну да. Она уехала на гастроли, когда всё началось.

– Но ты же не знаешь, что там. Может, весь мир сгорел.

– Нет, – говорит Белая. – Не сгорел. Я знаю. Она жива. Папа знает.

От этих слов у меня перехватывает дыхание. Её папа знает, что творится там, в их мире? Или это касается только их семьи?

– Пойдём есть? – спрашивает Белая.

Ветер ломится в разбитое окно в соседней комнате. Пахнет пылью. Белая наливает горячую воду в кружки, отпивает из своей.

– Будет гроза, – говорит она.

Я не отвечаю. У меня в голове звучат её слова.

«Она жива. Папа знает».

– Как ты слышишь отца? – спрашиваю я.

Она замирает с кружкой и смотрит на меня с удивлением.

– Обычно во сне. Иногда – в реальности.

– В смысле… Как именно?

Я надеюсь, что она не начнёт сейчас трепаться. Типа это разговор двух подружек.

– Как по телефону? – спрашиваю я.

– Нет. Как будто… Как будто это мне мысль пришла в голову. Но на самом деле я знаю, что это не я сама подумала.

– Ясно.

– А ещё он как будто рядом. Я чувствую, что он рядом. Как будто он светится, что ли… Но не в прямом смысле. Не знаю, как объяснить.

– Понятно.

Я допиваю воду. Спросить или не спросить? Первые тяжёлые капли впечатываются в окно. Спросить или не спросить?

– И ты можешь спросить у отца что-нибудь?

Белая кивает.

– Могу. Но он не всегда отвечает.

– И про других людей можешь?

– Наверно, – пожимает плечами Белая. – Я не пробовала. А что?

Хочу ли я знать? А что, если…

– Ничего, – отвечаю я. – Просто. Пить ещё будешь?

– Нет, спасибо.

– Тогда пошли спать.

Я лежу и слушаю, как завывает ветер в пустом доме. Почему я не спросила? Я ведь знаю, что с ней всё хорошо, что она вернулась в убежище. Почему тогда я не спросила?

В голове у меня звучит мелодия расстроенного фортепиано. Я думаю о маме.