Это наша дача. Деревянная веранда, выкрашенная папой калитка. Мама шумит на кухне. Я вижу одновременно калитку, камни на дорожке и маленькую кухню с лакированным круглым столом. Как будто часть стены прозрачная, как будто отрезали наискосок. Я не слышу запаха, но я знаю, что мама жарит сырники. Плотные, кремовые – я так люблю макать их в варенье. Мама готовит только по выходным или на даче, а жаль. У неё получается вкуснее, чем у Найды, которая приходит по вторникам, четвергам и пятницам. Папа рядом с мамой, и сегодня он мне ничего не скажет, потому что он тоже хочет побыть с ней рядом. Он очень, очень по ней скучает.

Я сижу на первой ступеньке веранды и смотрю, как колышутся на ветру листья. Тёмные и вытянутые, как рыбы в пруду. Листья-рыбы. Я вижу одновременно и наш пруд тоже. И ещё я вижу Иво, я точно знаю, что он появится сейчас. Его ещё нет на веранде, но я уже ощущаю его присутствие.

– Ты пришёл, – говорю я.

Радость наполняет мою грудную клетку и остаётся там золотистой трепещущей птицей.

Иво медленно наклоняется ко мне и касается губами шеи за ухом. Я хочу всегда, всегда помнить этот момент! Во сне я могу растянуть его на сколько угодно. Всё-всё вокруг впитывает это ощущение, всё вокруг, и эти листья, и небо, и каменная дорожка. Всё вокруг – моя кожа.

– Айда.

Мамин голос.

Я хочу остаться здесь. Я хочу остаться здесь навсегда.

* * *

Утром (или уже день?) у Белой снова жар. Я начинаю всё по новой – руки, бутылки, парацетамол, вливаю в неё тёплую воду, почти целую кружку. Возвращаюсь на санитарный пост, осматриваю ящики ещё раз и нахожу градусник.

Пока градусник измеряет температуру, зажёвываю несколько галет с чаем. Ох ты ж… Сорок и семь! Даю Белой парацетамол, заставляю пить. Она даже не может сидеть, приходится держать одной рукой. Плохо дело.

Я нагреваю ещё воды. Снимаю с Белой бандану, кладу на лоб холодный бинт, протираю шею. Волосы у неё собраны в косу. Длинная. До лопаток, наверно. Под банданой волосы чистые, молочного цвета. С близкого расстояния видно, что одна прядь немного отличается по цвету. Седая.

Потом я стягиваю с неё футболку, джинсы, оставляю только трусы и лифчик. Кости торчат, обтянутые белёсой кожей. Она не реагирует на меня. Как куриная тушка на прилавке супермаркета. Смачиваю прохладной водой простыню, укрываю. Как только нагревается, опять смачиваю. Раз пятнадцать, не меньше.

– Это для того, чтобы вернуться к своим, – повторяю я себе. – Она поможет выбраться к своим.

Когда прихожу после завтрака, температура падает до тридцати семи и пяти, и Белая наконец покрывается испариной. Снова вливаю в неё воды. Теперь можно спокойно сесть и подумать. Белая сказала, что вход в катакомбы где-то рядом с убежищем. Остаётся надеяться, что он не горит.

До конца дня я ещё раз обследую кладовую, прикидываю, что лучше взять с собой, когда двинусь искать своих. Возможно, придётся выйти на поверхность и идти по городу. Нужно взять необходимое.

– Нола…

Господи, я аж подпрыгиваю! Белая как привидение – бледная, тощая, волосы торчат во все стороны. Еле на ногах стоит.

– Ты куда собралась? – получается испуганно.

– В туалет.

– Пошли.

Веду её в туалет. Потом обратно. У склада она собирается свернуть.

– Есть охота.

– Иди ты уже. Я принесу.

– Спасибо, – Белая говорит еле слышно.

– Мне надо выйти к своим. Ты мне нужна.

– Всё равно, – шелестит Белая.

Я приношу сладкий чай, подогреваю остатки вчерашнего супа. Белая съедает немного. Глаза у неё мутные, похоже, снова поднимается температура. Она ложится обратно в постель.

– Эй, – я вдруг вспоминаю.

Белая открывает глаза.

– Как тебя зовут-то?

– Меня? Айда.

– Понятно.

* * *

Температура окончательно упала только сегодня, но Белая всё ещё похожа на призрак. Она пробовала надеть на себя чистую форму, получилось нечто. Ей можно завернуться целиком в одну штанину, а футболка как платье. В итоге я набрала Белой воды, чтобы она постирала свою одежду. Себе я тоже постирала и высушила, сложила в рюкзак. Большой такой, болотного цвета, нашла в кладовой. Собираю вещи в дорогу, в мои планы не входит торчать тут вечно. Еда, горелка, вода. Решила так – если Белая не оклемается через два дня, двинусь без неё.

Пока Белая валялась с температурой, я всё-таки вышла наружу и нашла вход в катакомбы. Он оказался в десяти метрах от нашего здания. Я успела обследовать два тоннеля, и вот что мы имеем.

Самый большой, центральный, увёл меня примерно на километр в сторону реки, спускался ступенями вглубь, но в конце оказался под водой. Думаю, это его продолжение затоплено с нашей стороны.

Второй оказался длиннее и ýже и повёл меня в противоположную сторону, но ближе к выходу стало ясно, что здесь ловить нечего. Тёплые стены и потолок. Там, наверху, горит во всю силу.

Сегодня я двигаюсь по третьему. Здесь чуть выше моего роста. Привычный запах влажного песка, метров через двести становится труднее дышать. В тоннелях, в отличие от убежищ, нет вентиляции. Главное – не паниковать, воздуха хватит. Это я уже проходила. Я оставляю на стенах звёздочки белым мелком, и время от времени мне встречаются другие отметины – крестики, красные кружочки. Интересно, кто ходил здесь в последний раз?

Минут через тридцать выхожу к большой нише со скамьёй. Сажусь передохнуть – когда мало кислорода, быстрее устаёшь. Сколько ещё будет длиться этот тоннель? Вечность? Стены ниши впитали в себя запах копоти. Наверно, здесь прятались во время какой-то старой войны. А может, мальчишки жгли костёр, поджаривали хлеб. Мама рассказывала, что в её детстве входы в катакомбы не были закрыты решётками снаружи. Они с друзьями привязывали нитку у входа и шли вглубь. А однажды друг решил пошутить и оборвал мамину нитку, и мама потерялась. Искали почти сутки. С тех пор мама не любит закрытые пространства. Я вспоминаю про отшельников, которые замуровывались в катакомбах, чтобы молиться. Я вот чего не понимаю – почему не молиться в лесу или у озера? И ведь эти люди до сих пор здесь, получается. Тьфу, нашла о чём думать. Я на всякий случай освещаю нишу фонарём, как будто он может отогнать призраков. Фонарь высвечивает что-то на стене у лавки. Животное. Кто-то выцарапал то ли корову, то ли лошадь. Рисунок старый, почти незаметный. Скорее всего, ребёнок. Может, этому рисунку уже триста лет или даже больше? Уже нет того мира, а рисунок всё ещё есть.

Так, что-то меня понесло на раздумья. Надо идти дальше. Ещё ведь обратный путь. Кто знает, сколько мне придётся пройти?

Но через пять минут я получаю ответ на свой вопрос – нисколько. Вход перекрыт, заложен кирпичами. Мама рассказывала, что после того случая с ней ходы перекрывали, чтобы не лазили дети. Я прощупываю кладку, стучу по ней в разных местах. Делали для галочки, но просто так не свалишь, конечно.

Когда я возвращаюсь обратно, Белая уже ждёт меня.

– Я сварила макароны с тушёнкой, – говорит она.

Мы едим макароны, я рассказываю Белой про тоннель.

– Он выведет нас за кольцо огня, – радуется она.

– Мне не надо за кольцо огня, – говорю я. – Мне надо к своим.

– Может, там есть проход к твоим.

– Я на это надеюсь.

Я смотрю на Белую. Как она подносит ложку ко рту, двигает своими руками-спичками.

– Откуда ты знаешь, что спасёшься, если выйдешь к морю? Может, весь мир сгорел? Может, вот здесь единственное место, где можно спастись?

– Папа сказал, что надо к морю, – отвечает она.

– А если ты просто сходишь с ума и тебе мерещатся голоса в голове?

– Пока мои голоса не ошибались.

– Тебе просто везло, – не отступаю я.

– Может, ещё повезёт, – пожимает она плечами. – Мне всё равно некуда идти.

А её мать? А родственники? Но я не спрашиваю. Мне, по сути, какая разница?

Я отыскиваю в кладовой ножи, и мы идём к кирпичной стене. Белая доходит еле живая и лежит потом минут десять на лавке. Да уж, помощи от неё не дождёшься. Придётся всё самой. Я прикидываю, что, если убрать два кирпича в ширину и пять в высоту, можно будет протиснуться. Начинаю выскребать цемент по нужному контуру. Цемент старый и положен абы как, но всё равно выходит медленнее, чем я рассчитывала. Подходит Белая.

– По очереди будем, – говорю я ей.

Пока я отдыхаю, Белая берёт нож, но он оставляет под её рукой только еле заметные царапины. Через десять минут Белая просто медленно поднимает и опускает нож, тычет им в кладку с глухим стуком.

– Давай сюда, – я отбираю нож.

Когда мы возвращаемся обратно, я иду мыться и греть еду, а Белая заваливается на кровать и сразу засыпает.