Стволы деревьев, желтоватые и длинные, – лапы кур-великанов. В воздухе дрожит тишина-пузырь, даже птицы молчат. Три дерева стоят на поляне, три высохших друга-дерева. По земле – туман, а в тумане – трава, а в траве – мои ступни, им легко и мокро. Я фотографирую глазами оттенки леса – малахитовый, луковый, пихтовый, военная форма, ромашковый чай, лягушка в грязи, молодая капуста, мамино концертное платье, огуречный, двухдневный синяк, укропный, мох на солнце.
Перед деревьями на поляне стоит выцветшая пыльная сумка. Сумка хочет, чтобы я подошла к ней, и я подхожу. Моё тело движется сквозь тишину, а ступни – по мокрой траве. В сумке змея. Очень красивая змея – гладкая, длинная, тонкая, цвета капучино. Она свернулась пожарным шлангом и спит свои змеиные сны.
– Здравствуй, змея, – я касаюсь её мягкой холодной кожи, и змея просыпается и закручивается кольцами на моём запястье, переползает на плечи, на спину, ползёт по траве. Змея ползёт и ползёт и, наверно, никогда не закончится.
Я чувствую, что папа рядом.
– Просыпайся, Айда, – говорит папа. – Надо спешить.
– Эй! – Кто-то тормошит меня за плечо, но мне так не хочется просыпаться. – Проснись.
Разлепляю глаза. Где я? Передо мной стоит на коленях Белая, лицо загадочное – будто собралась раздавать подарки. Будто и не было вчерашнего разговора. Стена у меня за спиной тёплая. Значит, Пожирающий подобрался ближе.
– Я знаю, – говорит она, – как нам выбраться.
– По радио передали?
– Какому радио?
– «Приветы с того света».
Белая хмурится, но продолжает:
– Папа сказал… В общем, у одного из… них… было это.
Она протягивает свёрнутую змеёй верёвку. Сон снимает как рукой. Верёвка тонкая, огнеупорная. Такие самые прочные, могут выдержать троих взрослых.
– Спустимся в подвал, – говорю я.
Я надёжно закрепляю верёвку за шкаф, проверяю. Держится крепко.
– Ты первая, – командую Белой.
Лучше пусть пойдёт вперёд, потому что… мало ли что. Но тут выясняется, что она вообще не умеет лазить. Всё самой… На секции по альпинизму мы много тренировались. Тренер говорила, что, возможно, отправит меня на городские соревнования осенью. Интересно, у меня были бы шансы?
Спускаюсь в подвал меньше чем за минуту, с трудом балансирую на обломках. Жду, пока глаза привыкнут к полутьме. Ага, вот там должен быть выход. Иду осторожно, выверяю каждый шаг. Наступаю на что-то, раздаётся хруст. Что-то белое. Чёрт! Я делаю шаг назад и чуть не падаю. Кошка.
Наконец вот она, дверь. Дёргаю. Заперто. Отклоняюсь назад и наваливаюсь плечом. Намертво. Бесполезно. В этой части подвала тепло, слышится тихий гул. Там, наверху, Пожирающий разошёлся в полную мощь.
Обратный путь занимает больше времени (если бы Белая подтянула меня, а не таращилась, было бы легче). Заползаю наверх. Поднывает нога.
– Передай там, чтобы проверяли информацию, – говорю я.
– Почему?
– Подвал заперт.
– Не может быть!
– Ну давай, спустись сама, проверь.
Мы сидим какое-то время молча.
– Вода осталась? – спрашиваю я.
Белая качает головой.
– А у них? – я киваю в сторону погибших.
Снова качает головой.
– Ох, – мысль приходит внезапно. – Я знаю!
– Где вода?
– Как нам выйти отсюда.
Наверно, с таким восторгом смотрят младшие братья-сёстры на старших. Или собаки на хозяев. В общем, Белая аж засветилась:
– Я же говорила!
Да-да, это всё твой папочка, конечно.
Я подхожу к мёртвым и делаю глубокий вдох. Аккуратно, вот так. Снимаю с крайнего защитный шлем. С коричневого высохшего лица на меня смотрят тёмные глазницы. Волосы каштановые и длинные, почти до плеч.
– Прости, – я шепчу так, чтобы Белая не услышала.
Хотя она бы и не услышала. Белая стоит позади меня и смотрит полными ужаса глазами. Бледнее, чем обычно, вот-вот грохнется в обморок. От её страха мне становится как-то легче.
Я осторожно кладу мумию на спину, расстёгиваю куртку, комбинезон. Только бы не сломать ничего… Хорошо, что одежда кажется гигантской по сравнению с высохшим телом. Вот так. Мумия остаётся лежать на полу, маленькая, беззащитная. Я думаю о маме, но тут же отгоняю глупые мысли. Теперь второй…
– Давай ты, – говорю я Белой, хотя прекрасно понимаю, что она ни на шаг не приблизится. – Ты же говорила, что мёртвые нестрашные.
Она мотает головой, и я подхожу ко второму. Я бы ей и не дала на самом деле. Не хочу, чтобы она прикасалась. Я так же аккуратно снимаю защиту. Интересно, это из наших? Из наших не вернулось четырнадцать человек. Их имена царапают на большой железной доске в проходе. Скоро там появится моё. Всё-таки надеюсь, что это не наши. Как будто это имеет значение.
Когда с защитой покончено, я осматриваю комнату и решаю, что лучше всего подойдёт один из углов.
– Помоги убрать мусор, – говорю я.
– Зачем? – спрашивает Белая.
– Для красоты.
Я начинаю очищать площадку от хлама и обломков, Белая наконец присоединяется ко мне.
– Зачем костюмы? – шепчет она.
Это выглядит забавно. Как будто те трое могут нас подслушать.
– Огонь в соседней комнате ещё свежий, – отвечаю я и откатываю в сторону огромный цветочный горшок с иссохшей землёй; из земли торчит ссохшийся ствол – пальма? – Он ещё не успел набрать температуру, ещё долго не наберёт. Мы наденем костюмы и спустимся по верёвке вниз. Костюмы уже пострадали от огня, так что…
– Подожди, – перебивает Белая. – Мы что, наденем эти костюмы?
– Нет, конечно. У тебя ведь есть парочка других.
– Но… – Белая выглядит так, будто сейчас заплачет.
– Не хочешь, оставайся здесь.
Больно надо слушать её нытьё.
– Так вот, – продолжаю я. – Я не знаю, в каком состоянии костюмы, но они должны выдержать пару минут контакта с огнём.
Белая опять таращится на меня.
– Знаешь что, – тут уж меня прорвало, – мне вообще плевать, что с тобой будет! Хочешь – сиди здесь, помирай от голода! Я тебя уговаривать не собираюсь! Или у папы своего спрашивай – как тебе вылезти! Чтобы не надевать одежду этих, второсортных!
Белая вся сжимается. Я откидываю оставшийся мусор. Со всей силы, подальше, вот так-то, побыстрее закончить!
– Я не это имела в виду, – говорит Белая еле слышно. – Я никого не считаю… Я просто боюсь.
Я не отвечаю, осматриваю комнату. Чем бы накрыть? Ничего подходящего нет. Придётся хламом.
– А это зачем? – так же тихо спрашивает Белая.
– Помоги, – говорю я вместо ответа. Звук получается громкий и резкий, как шлепок. – Их нужно похоронить.
Шкаф, которым мы загородили проход вчера, слишком тяжёлый, и мы корчимся минут пятнадцать, чтобы его отодвинуть. Без еды сил всё меньше. Наконец получается узкий проход. Оттуда в комнату сразу врывается жар. Пожирающий уже облюбовал стены, кое-где перекинулся на пол. Но в целом всё ещё не критично.
Мы надеваем костюмы. Они огромные. И они принадлежат другим людям. Я мысленно прошу их не сердиться, что мы взяли костюмы. Белая шепчет что-то без остановки.
Я ещё раз проговариваю вслух: проходим к окну, я закрепляю верёвку за остатки решётки, спускаю Белую, потом иду сама, главное – не задерживаться там, где огонь, не паниковать, не совершать резких движений. У нас будет пара минут. Белая кивает, из-под шлема видны только её испуганные голубые глаза.
– Я всё поняла, – говорит она.
Но я говорю это не для неё. Я пытаюсь словами заглушить свой страх.
– Давай, – я не узнаю свой голос.
Мы выходим. В костюмах идти трудно. Обходим очаги Пожирающего, языки пламени провожают нас, колышутся, как змеи. Я с трудом справляюсь с дыханием. Окно. Пытаюсь завязать верёвку там, где нет огня. Пальцы в защитных перчатках не слушаются. Не получается. Ничего не получается! Так, спокойно, Нола, возьми себя в руки. Вдох. Выдох. Вдох. Пробую ещё раз. Так, один оборот, продеть. Хорошо. Получилось. Я киваю Белой – давай. Она медлит, машет головой.
– Давай! – ору я, и Белая медленно подходит к окну. – Держись! – командую я.
Она хватается за верёвку и проходит через огонь. Я упираюсь со всей силы и спускаю её. В конце не выдерживаю – выпускаю из рук. Ничего страшного, она должна была быть где-то у земли. Теперь моя очередь. Давай, Нола, давай. Я делаю шаг, хватаюсь поудобнее, ещё шаг. Я прямо в пламени Пожирающего. Ещё шаг…
Что? Что такое? Я не могу перешагнуть. Что такое? Что-то держит. Куртка зацепилась за прут решётки! Чёрт. Давай отцепляйся! Я дёргаюсь. Крепко. Не пускает. Пытаюсь извернуться. Не получается! Не получается в костюме! Ещё, дёргаю ещё! Чёрт! Ну, давай! Давай! Жар! Я чувствую жар! Костюм нагревается! Боже, боже! Ну, давай! Чёрт! Давай! Ну!
Крик. Звук. Меня раскачивает. Что происходит? Белая! Она орёт что-то, она пытается взобраться. Качает верёвку.
– Не качай! – ору я, и мой крик выводит меня из оцепенения.
Надо действовать! Быстрее! Один шанс!
Я одной рукой держусь за верёвку, а другой пытаюсь дёрнуть липучку. Руки не слушаются! Перчатки! Не получается схватиться! Я вижу, как прямо мне в лицо тянутся тонкие красные пальцы Пожирающего.
Я кричу:
– Уйди! Уйди!
Наконец хватаюсь за край липучки, дёргаю со всей силы, подаюсь всем телом в сторону, перехватываю руку. Всё происходит мгновенно. Я выпадаю из куртки и скатываюсь по верёвке, чувствую вслед горячее дыхание Пожирающего.
Падаю на земле, валюсь на Белую. Я на земле! Я внизу! Скидываю шлем, скидываю штаны. Одежда мёртвых людей!
– Я не мёртвая, не мёртвая!
Я пинаю одежду, захлёбываюсь в крике.
– Я не мёртвая!
– Нола, – Белая касается моего плеча, и я откидываю её руку. – Ты жива.
– Я не мёртвая, – шепчу я.
Не знаю, сколько так проходит времени. Дыхание восстанавливается, и я смотрю на окно, где горит моя куртка. Куртка, в которой могла гореть я.
– Ты зачем качала верёвку? – спрашиваю я.
– Я пыталась залезть.
– Зачем?
– За тобой.
– И что бы ты сделала? Ты же не умеешь лазить. Ты бы сгорела вместе со мной, и всё.
– Я… я как-то не подумала об этом.
– Ну и дура.
Белая закусывает губу.
– Надо идти, – говорю я.
До здания метров сто, но вокруг огонь. Мы находим узкий проход по газону. Трава давно сгорела, а почву огонь не любит. Я потеряла свою маску, и мне трудно дышать от дыма. Я иду впереди, Белая за мной. Быстрее, быстрее, к спасительному зданию. Я стараюсь не замечать, что меньше чем в метре от нас горят деревья, горят кусты. Быстрее. Вот оно! Теперь найти вход в убежище. Идём по периметру. А что, если входа нет? Если Белая просто чокнутая?
– Смотри! – кричит Белая.
Она тычет в железную дверь на замке. Там нет знака. Это не убежище.
– Нет, это оно, – говорит Белая.
Я нахожу обломок кирпича и с трудом сбиваю замок. Дёргаю дверь, и она стонет на всю округу. Дальше – ступени и темнота. Я делаю неуверенный шаг вниз.
Наконец упираюсь во что-то и с облегчением нащупываю круглый вентиль.
– Помоги, – говорю я. – Крути влево.
С трудом нам удаётся его провернуть, и тяжёлая гермодверь отворяется с удивлённым скрипом. Темнота. Внезапно в глаза бьёт свет – Белая достала из рюкзака фонарик.
– Дай сюда! – Я отбираю фонарик. – Ты раньше не додумалась достать?
Мы проходим через тамбур-шлюз в помещение для укрываемых. Воздух здесь тяжёлый и густой. Я высвечиваю фонариком пустые ряды двухъярусных железных нар. Ни скомканных одеял, ни игрушек, ни обуви на полу. Кровати стоят ровными рядами, как солдаты. Мы свои сдвинули, чтобы один угол получился свободным, там поставили палатку из кусков ткани для мелких. А здесь – ничего, что бы напоминало об обитателях, ни одной личной вещи. И от этого мне становится не по себе.
– Почему нет вещей? – Белая как будто читает мои мысли.
– Наверно, это убежище не успели запустить, – отвечаю я. Я помню, что Тэн говорил – должны были открыть ещё убежища, но не успели. А ещё я вдруг думаю – хорошо, что я здесь не одна.
За дверью справа оказывается санитарный пост, дальше – кладовая. И она заполнена от пола до потолка! Луч фонарика высвечивает коробки с хлебцами, я стаскиваю одну на пол, разрываю, потрошу одну упаковку и съедаю, почти не разжёвывая. Хлебцы проваливаются в желудок неприятным сухим комом. Белая шуршит тоже, но я не дожидаюсь её и иду дальше.
Рыба, гречка с мясом, кукуруза, горох, тушёнка… Полные ящики консервов! Ого, даже сгущённое молоко! Галеты, сахар, сухое молоко, чай, повидло… Можно устроить настоящий пир! В этот момент фонарик начинает мигать и гаснет.
– Чёрт! – Я трясу фонарик, и, к моему облегчению, он снова загорается.
Мы идём дальше. Вот он, знак электрощитовой! На стене – баки аварийного запаса топлива, улитка вентиляции. А вот и генератор. И вдруг понимаю – я не имею ни малейшего понятия о том, как его запускать. Я пробую рубильники и кнопки, но всё без толку.
К счастью, мы быстро находим мощные лампы в кладовой. Достаю две. На полках лежат какие-то тюки, похоже на одежду. Как же хочется помыться и переодеться! Но сначала – найти воду!
Мы снова выходим в основное помещение, но теперь, с лампой, я чувствую себя гораздо спокойнее. И убежище как будто понимает это и принимает меня как полноправную хозяйку. Ёмкости с водой стоят за следующей дверью. Я накачиваю воду в ведро и тут же начинаю жадно пить. Она холодная и сладковатая, невероятно вкусная! Проливаю на себя, конечно, но это уже не важно. Потом я протягиваю ведро Белой, но она сначала чуть не роняет его, и тогда я помогаю ей поднять ведро. Как вообще она выживала одна?
Я наливаю ещё ведро воды, и мы возвращаемся обратно. В кладовой я нахожу пустое ведро поменьше, газовую горелку.
– Пришло время обеда, – говорю я Белой, но она едва улыбается.
Такое ощущение, что она держалась, чтобы добраться сюда, а теперь вот-вот упадёт. Её даже покачивает.
Я пристраиваю горелку с ведром у стены, а пока вода нагревается, медленно прохожу вдоль рядов. Останавливаюсь на гречневой каше с цыплёнком, ополаскиваю банки и ставлю их в воду. Ещё выбираю галеты, яблочное повидло и чай. Идеально. Нахожу ложки и кружки. Белая сидит всё это время на полу, смотрит в одну точку.
– Не поможешь? – спрашиваю я.
– А?
М-да, толку от неё сейчас. Я достаю банки из горячей воды, бросаю туда чай. Усаживаюсь на пол рядом с Белой.
О, боги! Это восхитительно! Горячий цыплёнок с гречкой! Это восторг! Я быстро уминаю порцию и наливаю себе кружку чая. Повидло. Прекрасное повидло! Я тебя обожаю, повидло! Моё тело медленно наполняется счастьем. Галеты прекрасны. Чай прекрасен. Я живая! Я снова в безопасности! От тёплой еды начинает клонить в сон, но я одёргиваю себя.
– Надо помыться, – говорю я.
Белая опять не слышит. Это начинает подбешивать.
– Эй, алё!
Она вздрагивает и смотрит на меня с удивлением. Банка в её руках почти полная, она съела пару ложек.
– Ты помирать здесь собралась? – не выдерживаю я. – Будешь так есть, долго не протянешь.
– Не лезет, – говорит Белая.
– Ну и дура.
Я снова обхожу стеллажи в поисках чистой одежды. Естественно, здесь не гардеробная на любой вкус и цвет. Но мне везёт. Теперь у меня есть две пары плотных рабочих брюк, две хлопковые бежевые футболки, чистые носки, трусы. Мужские трусы. Ну, выбирать не приходится. Всё это, конечно, огромное, будет висеть мешком (Белая так вообще утонет), но попробую что-нибудь придумать. Зато чистое.
Я набираю ещё воды, отношу в санитарно-бытовой отсек, ставлю подогреваться. Хочется смыть с себя события последних трёх дней. Когда я возвращаюсь в общую комнату, Белая уже спит на кровати прямо в одежде. Ну как так можно вообще? Ладно хоть обувь сняла. Я подхожу и трясу её за плечо.
– Эй, ты мыться пойдёшь? Я тебе воду отдельно греть не буду.
– Холодно, – бормочет сквозь сон Белая и сворачивается в комок.
Да, здесь действительно прохладней, чем снаружи. Не то что было в нашем убежище – как в переполненном автобусе.
Короче, я забиваю на Белую, пусть себе спит грязная. Возвращаюсь к воде, скидываю одежду на пол и намыливаюсь мылом. Потом отдельно мою в ведре голову. Ура! Я – новый человек!
Интересно, сколько времени сейчас? Наверно, часов шесть вечера.
Убежище оказывается меньше, чем наше. Аккуратное, выкрашенное в светло-бежевый цвет. Всё здесь идеально новое, покрытое тонким слоем пыли. Открываю дверь на санитарный пост и задерживаюсь на несколько минут в проходе.
…Светло-жёлтые стены. Мама в белом халате, перчатках. «Нола, подай бинты». Я бросаюсь к напольной тумбочке, хватаю бинты, чуть не роняю. Мужчина с грязно-рыжими волосами стонет на операционном столе, нога вся в крови. «Потерпи, потерпи», – бормочет мама. В свете операционного светильника ещё сильнее заметны тёмные круги под глазами. У мелких вспышка ротавируса, ещё и трое раненых с вылазок за два дня. Я тоже устала, но стараюсь не показывать. Хочу побыть с ней подольше. Завтра у них большая вылазка, их не будет несколько дней. Последнее моё воспоминание о маме.
Надо будет найти вход в катакомбы поблизости, чтобы вернуться к своим.
А пока я возвращаюсь обратно, готовлю себе суп с макаронами и тушёнкой, открываю банку сгущёнки и съедаю её целиком. Белая так и спит, бормочет что-то во сне. Я расстилаю постель, снимаю одежду.
Несмотря на усталость, уснуть не получается. Я думаю о маме. Я вновь чувствую себя пятилетней – когда меня положили в больницу с бронхитом, а маму не отпустили со смены, и я засыпала вот так, одна, в тишине, в чужой чистой постели. Наконец начинаю медленно и осторожно проваливаться в сон, но резкий шум выкидывает меня обратно. Я приподнимаюсь и кручу головой в темноте, пытаюсь понять, где я и что здесь делаю. Кто-то бормочет.
Включаю фонарь. Белая. Совсем с ума сошла. Я втыкаю ноги в кроссовки и топаю к её кровати, дёргаю её за плечо:
– Ты тут не одна вообще-то.
Белая в ответ смеётся, не открывая глаз. И я вдруг понимаю, что с ней что-то не так. Быстрым движением касаюсь лба – да она горячущая! Под сорок, не меньше.
– Эй! – Я трясу её за плечо, и она приоткрывает глаза, смотрит на меня, не узнавая, и тут же снова засыпает.
Вот чёрт! Заставляю себя притронуться к её рукам и ступням – ледяные! Это называется «белая лихорадка», и это плохо, очень плохо! Надо сосредоточиться. Я ведь столько раз помогала маме.
Итак. В первую очередь я ставлю греть воду. Теперь надо найти градусник и жаропонижающие в санитарном пункте. Я открываю один за другим ящички, вскрываю новые картонные упаковки. Всё не то. Роняю несколько блистеров на пол и оставляю их там валяться. Ну где же ты? Вот! Парацетамол! Градусника нет, ладно, чёрт с ним. Хватаю таблетки, бегу обратно. Вода как раз нагрелась, и я заливаю её в бутылки из рюкзака Белой. Одну сую ей под ноги, вторую в руки. Нужно нормализовать кровообращение. Потом наливаю кружку тёплой воды.
– Эй! – Я пытаюсь растолкать её, но она только лыбится во сне.
Давай же!
– Эй!
Не реагирует. Чёрт. Как тебя звать-то?
Я несколько раз ударяю её по щекам и поднимаю в сидячее положение. Белая наконец приходит в себя и смотрит кругом испуганными глазами.
– Пей! – Я сую ей таблетку и воду.
Она тормозит сначала, но потом всё-таки проглатывает таблетку, делает несколько глотков воды.
– Ещё пей! – приказываю я.
– Не хочу, – хнычет Белая.
– Пей, а то силой волью! – Я пихаю кружку, вода проливается ей на футболку.
Белая делает ещё два глотка и вырубается.
Трогаю лоб. Вся горит! Проверяю ладони и ступни. Чёрт! Температура начнёт падать, когда согреются ладони и ступни. Я знаю, что надо делать – растереть их, а затем быстро сжимать и разжимать в ладонях. Знаю, но не могу заставить себя притронуться к ней. Я смотрю, как она бормочет во сне, и вспоминаю, как мама рассказывала про тот жуткий случай с ребёнком, когда от температуры начались судороги.
– Ты пришёл, – улыбается Белая.
У меня нет выбора. Если она умрёт, я останусь тут одна. А она может помочь мне. У меня нет выбора.
Я обкладываю её ступни бутылками с двух сторон – нет уж, к ногам я не прикоснусь, – а затем начинаю растирать её пальцы и ладони. Они напоминают мне размороженные куриные крылышки. Я думаю о маме, о Лане, чтобы не остановиться. Потом я начинаю напевать одну знакомую песенку, и это наконец меня отвлекает. Когда пальцы Белой становятся чуть тёплыми, я сую ей горячую бутылку и после долго мою руки с мылом в санитарно-бытовом отсеке.
Когда я возвращаюсь, Белая всё ещё очень горячая, но хотя бы равномерно. Она провалилась в глубокий сон, дышит ртом, губы пересохли. Одежда сухая, значит, не пропотела. Это не очень хорошо. Надо пить.
Я опять поднимаю её, трясу, заставляю выпить несколько глотков воды. Жду какое-то время, чтобы удостовериться – температура немного спала. Дохожу до своей кровати, падаю и тут же засыпаю.