В поле сухо и знойно. Трава пожухла, цветы все одного тоскливо-жёлтого цвета. Даже небо как будто выгорело и висит над полем высохшей апельсиновой коркой. И снова этот страшный водоворот. Я уже видела его во сне, перед тем как пришёл Пожирающий. На этот раз водоворот ближе. Вода в нём чёрная, густая, как нефть, и она затягивает мой взгляд, зовёт меня: «А-айда-а». Там, внутри, чудовища со склизкими холодными языками. Чудища хотят есть, они всегда голодны. Ноги у меня – сырая глина, и я не могу заставить их сделать шаг назад. Отступить, спастись, уйти, не слушать баюкающие голоса.

– А-айд-а-а.

Я повторяю себе:

– Я Айда, я иду.

Нет права остановиться.

Но голоса всё громче, и они зовут ласково, обещают сон-колыбельную и вечерние истории на даче, папин смех, треск нашего камина. Я не могу больше противиться, я делаю шаг.

Папина ладонь хватает за запястье так резко, что я вскрикиваю и отшатываюсь назад. Скидываю с себя чары, оглядываюсь вокруг. Чудовища злобно шипят. Мёртвая земля, мёртвый воздух. Ничего здесь нет, кроме смерти.

– Это не твой путь, Айда.

Я отворачиваюсь от водоворота. Надо идти.

* * *

Белая что-то крикнула во сне. Я проснулась рано и так и не уснула. Поднимаю её, чтобы тоже жизнь сказкой не казалась.

Я нагреваю воду, выпиваем по стакану кипятка. Желудок обиженно урчит – понимает, что обманули. А мои сейчас едят рисовую кашу, может даже с тушёнкой. Я однажды слышала, как Тэн сказал:

– Еды месяца на три. Надо найти выход из города.

У нас в убежище есть совсем немного пены для тушения Пожирающего, шесть защитных костюмов. Но пены хватит на проход в несколько метров, а костюмы выдерживают прямой контакт с Пожирающим минут пять от силы. Наши пока не нашли место в городе, где мы бы все вышли. А если выйдем – куда пойдём? А вдруг сгорел весь мир и идти больше некуда?

Крыса с утра выглядит помято и вообще не соображает.

– Не знаю, пройдём мы дальше или нет, – говорю я.

– А?

– Бе.

– Прости. Голова болит.

– Говорю – не знаю, пройдём ли. Там, скорее всего, горит.

– Хорошо.

– Что хорошего-то?

Дура.

Я обрабатываю ногу. Она выглядит намного лучше.

– У меня есть обезболивающее, – предлагает Белая.

– Обойдусь.

До вчерашнего книжного доходим быстро, теперь сообразить, куда дальше. Я прикидываю, что нам правее. Я надеюсь, что нам туда, потому что там уже не горит. Мы идём часа два, мимо чёрных обугленных зданий. У некоторых домов обвалилась одна или две стены. Видно перекрытия внутри, то, что осталось от несущих конструкций. Как кукольный домик – одна сторона открыта для игры. У Ланы был такой домик в детстве.

Хочется есть, но искать здесь бесполезно. Всё выжгло. Я кошусь на крысу – чего это она сегодня? Всю дорогу молчит, голову опустила.

– Вчера тебя не заткнуть было, – говорю я.

– А?

Поднимает голову – глаза красные. Говорит в нос.

– Ничего, – отмахиваюсь я.

Белая спрашивает:

– Может, отдохнём немного?

Я и сама устала топать.

– Нет, ещё пройдём, – отвечаю я.

Через квартал я объявляю привал. Белая сразу же ложится на какое-то обугленное бревно, закрывает глаза.

– Ты тут не расслабляйся сильно, – говорю ей.

Она молча кивает.

Я пытаюсь сообразить, где мы сейчас находимся. Прохожу вперёд и в сторону метров двести, вглядываюсь в дома. Вдруг поверх обломков и обугленных досок нахожу металлическую табличку с адресом. От краски, понятное дело, ничего не осталось. Я веду пальцем по выпуклым буквам. Ц-в-е-т-о… Цветочная. М-да. Ирония. Но зато я теперь знаю, что мы почти пришли. Потому что название этой улицы я хорошо помню – мне оно в детстве казалось таким сказочным. Цветочная. Здесь и правда было много цветов, такие длинные клумбы вдоль дороги с узорами из бархатцев.

– Вставай, пошли, – говорю Белой.

Она не шевелится.

– Эй!

– А?

Подскакивает. Спала, что ли?

– Нашла время спать.

Молчит, трёт глаза.

– Маску смочи водой и надень, – говорю ей. – Гарью пахнет сильно. Пожирающий близко.

И действительно минут через десять впереди начинают плясать красные языки пламени. Горят дома, горят деревья, кусты, асфальт. Я стараюсь дышать медленнее и глубже, чтобы продышать свой страх. В маске это плохо получается. Мы останавливаемся метрах в пятидесяти от стены огня. Здесь не пройти. Вот и всё.

– Смотри, – после сна Белая выглядит посвежее, – вон там.

Она показывает на здание в стороне. Горит только его часть. Мы подходим ближе – так и есть, больше половины свободно. И вдруг… Сквозь глазницы окон я, кажется, вижу нужный нам дом! Да, это точно он! Даже часы сохранились. И он не в огне! Каких-то пятьсот метров отделяют нас от убежища и входа в катакомбы!

– Пробежим быстро, – предлагает Белая.

– Подожди.

Всё не так просто. Стены. Этот цвет. Благодаря своему ожогу я навсегда его запомню.

– Видишь? Там, – я показываю на кирпичи. – Это новые очаги. Они скоро загорятся.

– Когда?

– В любой момент.

– Тогда пойдём быстрее, – говорит Белая.

Я медлю. Я помню, как это было. Внезапное пламя, острая боль. Лана оказалась рядом, свалила меня, стянула штаны. Огонь не успел перейти на кожу, иначе бы я не отделалась поверхностным ожогом.

Но с другой стороны, другого шанса может вообще не быть. Мы просто умрём с голоду здесь.

– Держись подальше от белёсых частей, – говорю я. – Иди быстро, но не беги. Смотри под ноги. Спасать не буду.

Подходим к входу. Я вижу, как белеют очаги, чувствую дыхание Пожирающего поблизости. Не паникуй, Нола. Только не паникуй.

Мы внутри. Длинный коридор, проход завален железными останками. Мебели? Некогда смотреть. Похоже, здесь были офисы. Скорее к окну. Белая спотыкается обо что-то, ойкает. Я не оборачиваюсь. То тут, то там замечаю очаги Пожирающего. На кирпичах, на мебели, на останках стульев. Они еле заметно подсвечивают то белым, то розоватым. Как будто мерно посапывают во сне. К окну. Быстрее. Я ускоряюсь, поднывает нога. На автомате перелезаю через остатки компьютерного стула. Белая торопится, нагоняет. Окно. Я дошла. Смотрю вниз. Арматура. Железные зубы арматуры прямо под окном. Высокий первый этаж. Каковы шансы спрыгнуть и не покалечиться?

– Не получится, да? – Белая у меня за спиной.

– Не знаю, – говорю я. – Давай в соседнюю комнату.

Белая ныряет в проход первая, я за ней. Она резко останавливается, я втыкаюсь ей в спину, почти сбиваю её с ног.

– Ой, – говорит она.

– Ты совсем…

Теперь я тоже вижу, на что она смотрит. Тишина. Страшная тишина. А в голове только одно слово – мама! мама! мама!

Наконец я заставляю себя сделать шаг вперёд. Самый страшный, самый тяжёлый шаг в моей жизни. Они сидят, все трое. На них красная защитная форма, оранжевые шлемы. Из-за защитных стёкол на меня смотрят жёлтые высушенные лица, тёмные глазницы. Я протягиваю руку.

– Не трогай! – вскрикивает Белая.

Под шлемами не видно, кто они – мужчины или женщины. Надо только снять шлемы. Всего-то снять шлемы.

Мама. Пожалуйста. Только не мама.

И тут я замечаю их обувь. Массивные коричневые сапоги. Каждый размера сорок четвёртого или больше. Это мужчины! Я чувствую, как воздух возвращается в мои лёгкие.

– Это мужчины! – я почти кричу от радости.

Белая косится на меня.

Я начинаю соображать – ну конечно, видно же, что они тут давно.

– Пойдём, – говорю я.

Сворачиваем в проход, туда, где должно быть окно. И останавливаемся перед дырой. Пола нет. Вот оно, окно, я его вижу. Но к нему не подойти. Огромный кусок пола провалился вниз. По краям железяки торчат, как нитки.

– Попробуем притащить какую-нибудь доску, – говорю я.

Белая кивает. Она уходит вперёд, отводит взгляд от погибших.

– Нола, – вдруг выдыхает она и замирает.

– Я тебе говорила…

И я замолкаю. Он оранжевый, он такой опасно нежный. Пожирающий. Очаги всё-таки загорелись. Языки пламени у окна, языки в проходе. Нам не вернуться обратно. Пожирающий поймал нас в ловушку. Заманил нас. Дядя Дор прав: он живой, он всё понимает. Он не отпустит нас обратно. Мы останемся здесь, сгорим. Или задохнёмся и высохнем, как эти трое.

– Там есть шкаф, – говорит Белая. – Давай закроем проход.

Как будто это многое изменит. Но я всё-таки иду за Белой, мы вместе толкаем тяжеленный шкаф. Упираемся спинами и ногами, кривимся от натуги. Всё-таки дотаскиваем его, загораживаем дверной проём.

Я сажусь на краю провалившегося пола, смотрю вниз, в подвал. Можно спрыгнуть. Если повезёт, ничего не сломаю. Если повезёт ещё раз, из этого подвала есть выход.

Белая ходит по комнате, что-то шепчет, как вчера, в том доме. Молится, что ли? Потом шуршит. Шаг, два, три, садится рядом.

– Вот, держи, – Белая протягивает воду.

Воды осталось мало.

– Слушай, а кого ты… ну, – Белая кидает на меня боязливый взгляд, – кого ты боялась увидеть?

Она кивает в сторону погибших.

– Никого, с чего ты взяла вообще?

– Ты просто так посмотрела…

Мне сейчас только разговоров по душам не хватает.

– А как я должна была смотреть? Как на подарок с ленточкой?

Мы обе молча разглядываем подвал.

– Знаешь, я всегда думала, что мёртвые – это страшно, – первой нарушает тишину Белая. – Я даже сказки такие не могла слушать.

Значит, всё-таки разговоры по душам. Ну, валяй.

– А на самом деле – они как будто куклы. То есть… Ты понимаешь, что это человек, которого ты знаешь. Но он на самом деле… как будто не он. Понимаешь?

Лучше согласиться. Глаза блестят, кисти туда-сюда. Хоть бы в подвал не свалилась. Хотя тогда и проверим – можно ли туда спуститься.

– И прощание… это как будто не по-настоящему. Как будто со стороны смотришь, и всё… Когда папу…

И тут она замолкает. Резко. Слишком резко. Если бы не так резко, я бы, может, не обратила внимание. Всё равно её толком не слушала. Но эта пауза…

– Что ты сказала? – тихо спрашиваю я.

– То есть я хотела сказать…

Пальцы дёргаются, глаза бегают. Крыса нервничает. А я же с самого начала знала. Я знала, что она врёт. И теперь я чувствую – по её реакции, – что она врёт о чём-то важном. И теперь она мне всё расскажет. Теперь-то я ей не спущу.

– Ты говорила, что твой отец потерялся две недели назад, – я продолжаю так же тихо и смотрю на неё в упор.

Крыса отклоняется назад. Она очень-очень-очень боится.

– Нет-нет, то есть да… Так и есть…

– Если ты мне не скажешь правду, – говорю я, – я скину тебя вниз. Это будет очень мучительно, я постараюсь.

Крыса машет головой. Маленькая испуганная крыса.

– Папа умер два месяца назад, – выдавливает она.

– В смысле? И как ты тогда…

И тут до меня доходит главное.

– Подожди.

Она сглатывает.

– В смысле – два месяца назад?

– Он болел.

– Что? Да мне плевать вообще! Ты знаешь, о чём я! Тогда ещё ничего не началось. Ты не можешь знать про вход в катакомбы.

Я даже сейчас не ору на неё. Мне просто хочется, чтобы она наконец ответила что-то нормальное. Чтобы всё снова стало логичным и понятным.

– Я знаю, честно! – вскрикивает Белая. – Но не из документов. Это вообще не важно, откуда я знаю. Но это правда. Пожалуйста, верь мне!

Поверить ей. Взять и поверить. Почему я вообще здесь? За что?

– Говори.

Белая отводит глаза, смотрит себе на пальцы. Потом отвечает:

– Папа говорит, куда идти.

Я даже не переспрашиваю. Просто молча смотрю на неё.

– Иногда во сне, – продолжает она. – Иногда так. Слышу в голове его голос.

– С тобой разговаривает мёртвый отец?

Она наконец поднимает на меня взгляд, смотрит с надеждой, как ребёнок. А я… Я даже не контролирую этот смех. Он вырывается из меня какими-то жутковатыми клочками и болезненно сдавливает диафрагму, как будто хочет выдавить из лёгких весь воздух. Я смеюсь, и это звучит жутко, я сама это слышу, но не могу остановиться.

– Нет, я серьёзно, – лопочет Белая. – Поверь мне, я говорю правду.

А я ржу дальше, а потом смех внезапно заканчивается.

– Да, – говорю я. – Не так я себе это представляла.

– Ты о чём? – спрашивает Белая.

– Свою смерть.

– Мы выберемся! Мы пойдём к морю! Там люди!

– Папа сказал?

Я даже не пытаюсь сдерживать усмешку.

– Да, – серьёзно отвечает она.

– И как мы это сделаем?

– Я пока не знаю.

– Ммм. Понятно. Так поспи, скажет.

– Да, наверно.

Я смотрю на её профиль – она действительно похожа на крысу.

– Ты на крысу похожа.

– Что? – хмурится Белая.

– Ничего. Надо было сразу прибить тебя.

Она смотрит на меня в упор, слегка наклонив голову набок. Как будто видит в первый раз или как будто я какое-то странное животное.

– За что ты меня ненавидишь? – спрашивает она.

– За что? Ты серьёзно? Ты завалила мой проход и притащила меня на верную смерть! Всего-то!

– Нет, – Белая сжимает губы. – Ещё тогда, раньше. В больнице. Когда ты только увидела меня.

– За что? – повторяю я. – Из-за таких, как ты, всё началось! Всё сгорело из-за таких, как ты!

Она смотрит на меня исподлобья.

– Вы придумали Пожирающего.

– Чтобы уберечься от твоих людей! – Я со всей силы тыкаю её в грудь, хочу проткнуть ей грудную клетку. – Чтобы уберечь себя! Чтобы вы не придумали его первыми!

– Вы придумали Пожирающего, – тупо повторяет Белая. – А он сбежал.

– Из-за вас! – кричу я и встаю на ноги, отхожу к стене, бью её кулаком.

Белая опускает голову.

– И он всех сжёг.

– Только не тебя, – отвечаю я. – А жаль.

Она устало смотрит на меня, потом трёт ладонями сначала глаза, потом виски.

– Зато тебя он давно сжёг изнутри, – вдруг говорит она.

Тоже встаёт и медленно уходит в другую комнату. Я остаюсь здесь, смотрю на чёрную дыру пола, на свет в окне. Там, совсем близко, была моя последняя надежда вернуться в свой мир. Теперь у меня совсем ничего не осталось.