Одиннадцать вечера.

На выстрел выбегает Крюкан.

На том конце большой аллеи, метрах в четырёхстах от него, всадник не останавливаясь проехал мимо поста главного по пашням. Тот окликнул его. Он не мог припомнить, что должен делать, если вторгшийся окажется белым. На всякий случай он выстрелил в воздух.

Всадник приближается галопом между рядами подсвеченных луной апельсиновых деревьев. Стоя посреди грунтовой дороги, Крюкан вскидывает ружьё и целится, готовый стрелять. Гость не сбавляет хода. Он всё ещё у Крюкана на мушке. Всадник так же измождён, как и его конь. Он скачет вокруг управляющего кругами.

– Бог ты мой! Откуда вы взялись? – спрашивает Крюкан.

– Из Парижа.

– Как зовут?

– Ангелик.

Крюкан опускает наконец ружьё и повторяет себе под нос:

– Бог ты мой, Ангелик.

Давно он не слышал этого имени. Хотя в своё время они вместе вели дела, когда «Красными землями» управлял из-за океана Фердинан Бассак. Крюкан получал от счетовода письма и сам тоже писал ему. Ангелик присылал ему вина, чтобы подмазать, но лично они не виделись.

Управляющий представляется:

– Луи Крюкан.

Конь Ангелика, в пене, всё скачет вокруг него.

– Где мадемуазель Бассак? Я прибыл от маркиза де Бельрива.

Крюкан улыбается:

– Бельрив! Наконец-то!

Уже почти год управляющий тайно переписывается с маркизом де Бельривом, чтобы подготовить всё на будущее.

– Бельрив! Он вам говорил про меня?

Ангелик повторяет:

– Где она? Я должен видеть Амелию Бассак.

Появляется Авель Простак.

– Буди хозяйку, – приказывает ему Крюкан. – Скажи ей, что это Бельрив.

Главный по пашням на своём посту не успевает перезарядить ружьё. Показался ещё один юный всадник.

– Эй! Погодите!

Он видит, как тот сворачивает с аллеи и устремляется по полям в ночь.

Жозеф Март измотан так же, как и Ангелик. Первые сто километров дороги они скакали по химерическим пейзажам разорённой Северной равнины. Потом всё вдруг сменил покой. Пожары, блуждающие мятежники, засады, которые нужно пролетать во весь опор, уступили место сельским видам и рядкам выстроенных вдоль дорог рабов.

На следующий день, после новой череды возделанных долин и горных путей, где всё, что он видел перед собой, – облако пыли от скачущего вдали Ангелика, Жозеф узнал в лунном свете «Красные земли».

Когда-то давно он приехал сюда с Альмой и Люком де Лерном. Значит, вот где Ангелик прячет своё золото… Жозеф огибает лужайку по узкой полоске ещё не убранного тростника и привязывает лошадь к ограде. Ему нужно найти Ангелика.

Вдали раздаётся выстрел.

Главный по пашням кончил заряжать ружьё, как раз когда показалась третья лошадь. На сей раз ему помстилось, что под апельсинами скачет рыжеволосая девушка. Он снова выстрелил в воздух. Но скорее оставил бы порох про запас, если бы знал, что в ту же минуту двадцать бесшумных теней начали окружать «Красные земли» сзади.

Амелия смотрится в зеркало в спальне. Ей только что сообщили о приезде господина де Бельрива. Она не хочет пускать его в дом. Ей будет противно смотреть, как он ходит по её комнатам, озираясь и представляя на месте стульев и шкафов Бассаков свои собственные. Она примет его на улице, на крыльце перед верандой. Он наверняка ждёт её там, тревожно поглядывая на часы. Он знает, что к полуночи всё должно быть оформлено. Ещё час назад она была уверена, что «Красные земли» останутся ей.

В последний миг она колеблется перед зеркалом. На ней ночная рубашка. Она накидывает расшитый жёлтым домашний халат и сапоги. По её виду Бельрив сразу поймёт, что опоздал и она его уже не ждала.

В другом конце имения, в одной из комнат бывшего домика каменщика капитан Гардель оделся. Он слышал целых два выстрела. Так что он прямиком пошёл проверить трёх око. И велел Гаспару на всякий случай их привязать. На обратном пути он останавливается у двери в соседнюю комнату, послушать размеренное дыхание Моисея Аркана. Всё как будто снова спокойно.

За дверью Мози ждёт, когда капитан вернётся в постель. Гардель действительно слышал его дыхание. И тем отчётливей, что Мози стоял всего в нескольких сантиметрах, прислонившись ухом к двери, в каждой руке по пистолету.

Тёплая ночь, из сахароварни льётся сладкий аромат, ни огонька в рядах хижин рабов: в этот час «Красные земли» ещё похожи на прочие имения вокруг Жакмеля и на многие небольшие плантации на юге и западе Сан-Доминго, где в первые месяцы восстания всё будет спокойно.

На местных дорогах ни души. Весь край спит. И только у скобяной лавки Вольф в Жакмеле какая-то девушка в красном платке поит белую лошадь, а другая въехала в город по дороге на Порт-о-Пренс.

На второй лошади сидит верхом Жанна Делиз. Она скачет по центральной улице, ищет дорогу. Возвращается. Замечает перед лавкой с ещё горящими окнами белую лошадь. Подъезжает к ней. Темнокожая девушка сидит, привалившись к одному из столбов лавки.

Жанна сразу узнаёт лошадь и девушку с платком. Четыре дня назад она видела их в Кап-Франсе. Девушка приходила просить Туссена, чтобы он вылечил ожог у её лошади.

Альма смотрит на всадницу со светлой кожей и тоже её узнает.

У Вольф ещё слышны редкие голоса. Остальной город спит. Жанна Делиз подводит коня к поилке рядом с Дымкой.

– Твоей лошади лучше, – говорит она Альме.

– Да.

– Я ищу «Красные земли».

Альма сидит, привалившись к столбу, и не знает, отвечать ли. Во дворике в Кап-Франсе девушка обошлась с ней не очень любезно.

– Это для посетителей, – кричит им кто-то сзади.

Девушки оборачиваются к стоящей в дверях лавки «У Вольф» женщине в тесно облегающем бёдра коричневом переднике из кожи.

– Вода, – говорит женщина, – она для посетителей.

Девушки смотрят на грязную воду в поилке.

– Либо покупаете что-нибудь в лавке, – объясняет Генриетта Вольф, почёсывая затылок, – либо ваши лошади вытаскивают свои жёлтые зубы из воды для посетителей.

Альма подходит к Дымке. Она ждёт, что сделает другая наездница, глаза у которой вдруг страшно сверкнули. Её лошадь продолжает пить мелкими глотками.

– Я ищу «Красные земли», – говорит Жанна Делиз. – Укажите мне дорогу на «Красные земли».

У Вольф такие справки стоят денег, с надбавкой после одиннадцати вечера и разными сопутствующими услугами. Но из-за спокойного голоса и взгляда девушки хочется ответить ей безо всяких условий, иначе всей воды в поилках не хватит, чтобы потушить пожар.

– Это в той стороне, – указывает она. – Последнее имение над речкой Госселин.

Она показывает налево.

Жанна Делиз пускает лошадь шагом.

Она две ночи сражалась на равнинах вместе с восставшими и вдруг узнала, что её брат Жюльен исчез из дому, а два десятка людей Набата собрались сделать вылазку в одно из имений под Жакмелем, чего не было в планах. Обе новости сильно её испугали. Если Жюльен ринулся спасать белую девушку, то друзья Жанны, вероятно, убьют и его.

Так что она оставила лагерь Туссена и поскакала на юг. Теперь она уже не спешит. Думает, что у неё есть фора. Главное, быть в «Красных землях» раньше Набата.

– Знаете, сударь, а я уже стала тревожиться. Но ваше появление сильно меня успокоило.

Амелия тренирует непринуждённый тон. Она умеет обращаться со старыми лисами вроде Бельрива. Когда она ещё жила в Ла-Рошели, её знакомили с десятком таких женихов.

Амелия выходит из витающего внутри дома света, стуча сапогами по доскам веранды. Она теперь в сумраке и ничего не видит. Пока зрачки расширяются, уверенность в ней тает.

– Мадемуазель.

– Ангелик.

Она узнала его прежде, чем он поприветствовал её, согнувшись пополам.

– Ангелик?

Она должна отыгрывать прежнюю роль, ничего не меняя. Нет особенной разницы между старым напудренным лисом и молодым запылённым. Но у Амелии слишком быстрый ум. Он уже выдвигает предположения, методично отбирает их, всё приближаясь к худшему.

Она совсем бледна. И смотрит, как Ангелик поднимает голову. Не стоило ей показываться в этом ночном наряде. Не стоило надевать сапоги для верховой езды. Не стоило выходить из комнаты.

– Мадемуазель, – говорит Ангелик, – я проделал долгий путь, чтобы оказаться здесь. Я полагал, у меня есть минутка умыть лицо и руки. Если бы господин Крюкан принёс немного воды…

– Нет. Крюкан, оставьте нас одних. Господин Ангелик и так хорош.

Действительно, грязь не портит его лица. Когда он не такой вылизанный, причёсанный и без нарукавников счетовода, Амелии приятнее на него смотреть. Однако это всё тот же Ангелик. Над которым она насмехалась в свои двенадцать, которого презирала в четырнадцать и в ком в конце концов заподозрила виновника несчастий их семьи. Этот растрёпанный, невозмутимый двадцатипятилетний мужчина как будто сошёл со страниц романа и похож не то на вора, не то на убийцу.

– Где Бельрив? – спрашивает Амелия.

– Он мёртв.

– Вот как.

Она больше не строит догадок. Она знает.

– А его сын?

– Тоже мёртв.

– Да что вы?

Она улыбается. Как всё просто. И жутко.

– Вы были с ними знакомы? – спрашивает она.

– Я был близким другом семьи.

– Прекрасно. И как давно?

– Уже не помню.

– Как печально, столько смертей.

– Да. Вы живёте далеко от Парижа. Там сейчас многое происходит. Маркиз не выдержал всех событий. Он был родом из прежней эпохи.

– А вы, сударь, из новой?

Ангелик не отвечает. Он и забыл, какая она. Забыл эти узкие плечи, этот профиль на фоне жёлтого окна, когда она смотрит в сторону. Ему плохо видно против света, однако на ней как будто расшитое золотом платье восточной царицы и охотничьи сапоги. Ему трудно говорить.

– Вы, господин Ангелик, приехали сообщить мне эту новость?

– Не только.

С огромным трудом он начинает вытаскивать что-то из внутреннего кармана сюртука. Под конец залезает туда обеими руками. Задранные локти напоминают трепыхающиеся куриные крылышки. Амелия пользуется заминкой, чтобы перевести дух.

В конце концов Ангелик достаёт свёрнутую в трубочку потрёпанную бумагу. Он разворачивает её, говоря:

– Похоже, что по своей безграничной доброте…

Амелия закрывает глаза.

– …маркиз де Бельрив указал в завещании моё имя. Мэтр Шлёп, некогда версальский, а теперь парижский нотариус, попросил передать вам этот документ, касающийся будущего «Красных земель».

– Здесь кромешная ночь. Скажите так, что там написано. Вы читали?

– Да.

– Ну так поведайте мне.

Ангелику было бы проще, если бы она прочла сама. Он повторяет:

– Похоже, что по своей безграничной доброте…

– Вы это уже говорили. Просто прочтите.

– «Маркиз де Бельрив завещает имение “Красные земли”, включая все плантации, постройки, скот и негров, господину Жану Ангелику, банковскому служащему и депутату от третьего сословия в Учредительном собрании».

– Это вы, – говорит Амелия бесстрастно.

– Да, это я.

– Банковский служащий?

– Да, я теперь служу в банке.

Амелия молчит, и с минуту Ангелик тоже не знает, что сказать. Хотя он долго повторял речь, и на судне, и скача верхом. Чтобы всё удалось, он должен сперва принести ей плохую весть, а затем стать её спасителем. Сначала первое, потом второе. Но не одновременно.

– Я одного не могу понять, – произносит наконец Амелия. – Как Бельрив может завещать не принадлежащее ему имущество? Так я, приди мне в голову такая блажь, могла бы подарить моему управляющему, господину Крюкану, английскую корону.

– Вы правы. Бельрив завещает мне лишь договор о займе, который ссудил вам два года и почти три месяца назад.

– Именно так, господин Ангелик. Так что, боюсь, вы напрасно проделали этот путь. Вас укачивает на кораблях?

Он краснеет. Как она догадалась?

– Имейте в виду, что обратный путь часто тяжелее.

Она направляется к дверям усадьбы. Даже в сумраке видно, как рот Ангелика нервно подёргивается.

Он окликает её:

– Мадемуазель, сейчас, должно быть, без четверти полночь. Мне неловко говорить с вами о таких грубых вещах. Но если вы сможете передать мне до полуночи сумму в четыреста пятьдесят тысяч ливров, тогда, что ж, я уйду.

Она останавливается и отвечает ему:

– У меня при себе триста тысяч ливров. Остальное вы получите завтра утром, наличными, от покупателя, который уже на территории имения, а также в виде векселя на сорок пять тысяч, который вы сможете обналичить в Кап-Франсе на Испанской улице, у господина Жюльена Делиза.

Ангелик кивает. Значит, она собрала деньги. За два года сделала невозможное. Он поднимается по ступеням на веранду, поближе к освещённому окну. Поворачивает бумагу к свету и делает вид, что читает внизу примечание.

– К несчастью, мэтр Шлёп уточняет, что к полуночи двадцать пятого августа сумма должна быть выплачена в полном объёме, причём не в виде векселей или иных долговых бумаг.

Амелия по-прежнему спокойна.

– У меня ночует почтенный человек, у которого при себе сто тысяч ливров в дополнение к трёмстам, которые дам вам я. Могу послать, чтобы его разбудили. Тогда останется лишь забрать в Кап-Франсе у господина Делиза последние сорок пять тысяч.

Они теперь стоят на веранде лицом к лицу, освещаемые окнами дома. Лицо у Ангелика расслабляется. Он готов. Заключительный этап. Он спасает её.

– Мадемуазель Бассак, понимаю, вам, должно быть, тяжело. То, что вам удалось, потрясает. Но вы прекрасно знаете, что закон должен быть соблюдён. Я позову вашего управляющего, господина Крюкана, который в курсе наследства и выступит свидетелем.

Он смотрит, как она ещё пытается улыбаться. От мелких морщинок, на миг проступающих на бледном лбу Амелии, Ангелику больно.

Скоро он навсегда подарит ей покой. Будет о ней заботиться.

– Однако скажу вам нечто важное, то, что сотрёт все ваши печали. Вот оно: когда пробьёт полночь, когда бумаги будут подписаны, когда вы уже решите, что всё кончено, всё для вас останется как прежде. «Красные земли» будут ваши, поскольку они – мои.

Лоб Амелии морщится сильнее. Что он такое говорит?

Ангелик делает к ней широкий шаг.

– Амелия.

– Не зовите меня так. Я это уже говорила, когда мне было десять.

– Мадемуазель, мадемуазель. В ту секунду, когда вы лишитесь этой земли, я верну её вам, если вы примите мою любовь.

На сей раз Амелия улыбается искренне. Ангелику в том видится добрый знак. Он опускается на колено.

– Я люблю вас, мадемуазель. Всё, что я имею, станет вашим. А я богат, страшно богат. Я люблю вас.