Великан тщательно связан жгутами из простыней. На голове затянутый у горла мешок. Он слышит, как над ним летают голуби. Он даже не заметил, когда его успели так упаковать.

Напали быстро, он и тени не увидел, но узнаёт идущий от простыней запах щёлока, от которого у прачек в плантаторских усадьбах сходит с рук кожа. Великан уверен, что его поймали белые.

Он думает о Нао, которую три месяца назад оставил в «Красных землях». С тех пор как сбежал тогда, он прятался по горам вместе с другими рабами-маронами. Потом перебрался на Северную равнину, чтобы подготовить бунт, и в ночь 22 августа был в числе тех, кто высек первую искру.

Если он попался белым, то завтра его будут водить по улицам как главный трофей. Поимка и пытка человека восьми футов росту послужит доказательством, что буря скоро кончится и темнокожие починят один за другим все дома, вновь посадят тростник и кофе. А когда все вести разом достигнут Нанта, Ла-Рошели, Бордо, а заодно и Ливерпуля и Гаваны, то жители метрополий извлекут из них единственный вывод: победа за властью.

Над ним воркуют голуби.

Должно быть, великана бросили на полу в голубятне, в одном из имений, в которых белые устроили укреплённые лагеря. Он бы хотел проститься с Нао, покаяться, что не вернулся за ней. Он не хотел для неё той свободы, которой жил сам, пока маронствовал: свободы, из-за которой грызёшь корни и лакаешь дождевую воду из луж на скалах.

Но та свобода, которой повеяло теперь, совсем другая. Она будет достойна её. И если завтра великана четвертуют на площади, он всё же успеет почуять тот свежий ветер, который однажды донесёт пожар и на юг, до «Красных земель» Бассаков. Хотя бы это останется после него Нао и её детям.

Голуби затихли. Кто-то вошёл. Великан с удивлением слышит, как вокруг него ходят босые ступни, тогда как у хозяев и простых белых всегда деревянные или кожаные подошвы.

– Я видел тебя той ночью в Каймановом лесу.

Великан прислушивается. Глаза у него по-прежнему ничего не видят. Голос совсем не такой, как он ожидал. Он молодой и быстрый, как у тех, кто говорит мало.

– Я тебя не вижу, – говорит великан. – Ты тоже пленник, как я?

Ответа нет.

– Кто меня поймал?

– Я.

Голос тот же, но звучит с другой стороны. Теперь парень перемещается бесшумно.

– Я был в Каймановом лесу, – говорит голос. – И узнал тебя.

– Что я тебе сделал?

Великан пытается следить за его перемещениями. Руки и ноги у него связаны, но если паренёк подойдёт поближе, можно что-то попробовать.

– Давно, – говорит голос, – ты поймал меня и мою лошадь рядом с долиной, где я жил. Ты отвёл нас к морю и продал.

Голос замолкает, устав от воспоминаний.

Великан лежит лицом в землю. И не двигается.

Раньше, в Африке, он многих ловил и делал невольниками. Всех ему не вспомнить, но этого он не забыл. Из-за мальчика, который говорит с ним теперь, вся его жизнь изменилась.

Вдруг его пинком переворачивают на спину. Великан боится, что сейчас его казнят, прикончат выстрелом. Он кричит:

– Я могу быть полезен тебе!

Наконец рука срывает мешок с головы. В помещение проникает немного света. А великан думал, сейчас ночь. Они высоко в башенке голубятни. Великан смотрит на балки в пятнах пробившегося сквозь черепицу солнца. Он ошибся. Они действительно в имении, но владеют им теперь восставшие рабы. А свежий запах белья шёл от надетой ему на голову наволочки из разграбленных бельевых шкафов.

Стоящий подле Лам сильно вырос за эти пять лет, со времён берегов Бонни. На нём тесный красный мундир барабанщика. Мундир, в отличие от мальчика, не вырос. Так что не доходит ему и до талии. Рукава он вовсе отрезал. Эполеты растеряли золотую бахрому.

– Послушай, – говорит великан, – я знаю, где те, кто тебя ищет.

Лам стал тем, кого прозвали Набатом и кто помогает восставшим, командуя беспощадным отрядом маронов. Так что его ищут тысячи.

– Я знаю тех, кто тебя ищет, – повторяет великан. – И могу отвести к ним.

Лам смотрит на него. Этого человека с отрезанным ухом он не пощадит. Сделав Лама невольником там, в Африке, за землями йоруба, великан разбудил в нём мету войны. Из-за него он стал тем, кем не хотел быть. Он стал Набатом, способным лишить жизни безоружного человека, лежащего в голубятне у его ног.

Набат знал ребёнка по имени Лам, но где-то в пути потерял его. Тот Лам не любил крови. И плакал, когда они с отцом сушили мясо газелей. Играл, как долго сможет удержать на носу кузнечика.

– Я знаю, что твою мать зовут Нао.

Лам прыгает и вцепляется великану в горло.

– Что ты с ней сделал?

– Ничего.

– Ты её тоже схватил? Ты вошёл в долину?

– Нет. Я могу отвести тебя к матери. Там же Сум и твоя маленькая сестрёнка, которую ты не видел.

Лам сжимает горло всё сильнее, чтобы великан замолчал, но тот кое-как выговаривает:

– Лилим.

Лам отнимает руки.

– Нао зовёт свою дочь Лилим, – говорит великан.

Лам долго сидит не двигаясь, почти касаясь коленями великана. Мать и его называла Лилим, шепча это слово ему в макушку.

– Я могу сказать тебе место, – шепчет великан, – место на юге, где они все.

Лам встаёт. Он снова возвышается над ним.

Великан должен знать, что на нынешнем этапе Набат дерётся на Северной равнине. Возможно, он хочет заманить его на юг, туда, где сопротивление ещё не поднялось. Это ловушка. Великан – явный предатель. Ещё в Африке он вёл дела с белыми.

– С чего тебе верить? – спрашивает Лам лежащего у его ног человека.

Вместо ответа великан внезапно дёргается на полу. Как крокодил бьёт с размаху хвостом, так он вдруг подкашивает Лама своими мощными ногами, и тот падает на пол. Лам хочет встать, но великан, выгнувшись, подскакивает и падает на него сверху. И всем своим весом придавливает Лама животом к полу. Зубы у него как раз возле его головы. Он мог бы откусить ему ухо.

Но вместо этого говорит Ламу:

– Вот единственное доказательство, какое я могу дать. Если бы я лгал, оставил бы тебя в живых? Иди. Нао ждёт тебя.

Голуби над ними разлетаются во все стороны. Вошли шестеро. Всё, чем они вооружены, смотрит на великана. Они чуть не лишились предводителя.

– Готовьтесь, – говорит Лам, медленно выбираясь. – Мы уходим.

На следующий день, в самый жаркий час, Авель Простак стоит на задней веранде господского дома в «Красных землях». Он стучит в дверь комнаты Амелии Бассак.

Ключ поворачивается в замке. В последние годы плантаторы Сан-Доминго часто хвастаются, что не запирают спальни на ключ. Ещё один способ убеждать себя в благополучии рабов, которые якобы желают им только добра. Амелия никого не боится, ей просто нужно место, чтобы отгородиться и снять броню.

Дверь приоткрывается. Показывается хозяйка.

– Мадемуазель, – шепчет Авель, – здесь капитан Гардель.

Она думала, что это прибыл из Франции маркиз де Бельрив.

Он написал ей, что приедет лично. Срок займа вышел 25 мая. У него было три месяца, чтобы явиться за тем, что ему причитается: деньгами или имением «Красные земли».

Амелия следила, как дни сменяют друг друга. Крайний срок – сегодня в полночь. На дворе 25 августа 1791 года.

– Капитан Гардель пришёл за рабами, которых вы ему обещали.

Его она тоже ждала. Но только как можно позже.

Амелия исчезает в комнате, не прикрыв до конца дверь. Авель её не видит. Он слышит, как она расчёсывает волосы. Звук гребня напоминает ему о сёстрах.

– Мадемуазель, также должен напомнить вам, что завтра я ухожу.

– Уже?

– Я согласился дождаться, когда кончат уборку тростника, а сегодня последний квадрат…

– Делайте что хотите, – прерывает она безжалостно. – Проживём и без вас.

Это деланая холодность. Амелия знает, что Авель Простак – единственный, для кого она хоть немного что-то значит. Остальные здесь либо потому, что она им платит, либо потому, что принадлежат ей.

– Скажите господину Гарделю, что я жду его в гостиной.

Авель надевает шляпу, обходит дом. Да, с тех пор как он здесь, он чувствует на себе ответственность за Амелию Бассак. Но ему пора. Уже почти две тысячи дней, как он уехал от своих сестёр, не простившись. Он взошёл на борт «Нежной Амелии» и не вернулся.

Авель много откладывал для них. Он подарит им новую жизнь. В «Красных землях» он не тратил ни одного су жалованья, даже на стаканчик у Вольф в Жакмеле.

Когда Лазарь Гардель входит в дом, Амелия стоит у фортепиано, спиной к нему. Волосы у неё забраны сзади. Она делает вид, что убирает ноты. Капитан не видел её несколько лет. Ей, должно быть, теперь восемнадцать, потому что он помнит: ей было четырнадцать, когда Бассак-отец был ещё жив.

Подъезжая, Гардель наблюдал, во что она превратила «Красные земли». Вода спускается каскадом между квадратами тростника. Наверху блестят ряды кофейных деревьев. Он будто увидел среди суровых южных земель райский сад или иллюстрацию к экзотическому роману со страниц журнала «Французский Меркурий».

Амелия оборачивается. И сразу замечает темнокожего мужчину, который ждёт позади Гарделя.

Она бросает взгляд на него, потом рассматривает капитана. Тот держится прямо на своей деревянной ноге, стараясь компенсировать позой вид, лишённый привычной ухоженности. Лоб в грязи, одежда на рукавах махрится. И виной тому не только долгая дорога.

Гардель указывает жестом на стоящего позади мужчину и представляет его:

– Мой партнёр, Моисей Аркан.

Тот кивает в знак приветствия. Однозначно, капитан сильно переменился.

– Разберёмся с делами сразу, – говорит Амелия. – Я не смогу уделить вам много времени.

– Сперва я должен увидеть рабов.

– Господин Простак проводит вас к их хижине после оплаты.

– Нет. Я хочу видеть их своими глазами перед покупкой.

Амелия выдерживает паузу. Колеблется она из малодушия. Ей не хотелось быть рядом, когда та женщина с детьми поймёт, что хозяйка продаёт их.

Наконец она идёт к двери, находит Авеля Простака на веранде. И шёпотом даёт ему указания. Он уходит.

Амелия возвращается к мужчинам.

Она отщипнула на веранде цветок жасмина и теперь незаметно растирает его в пальцах. Ей хочется, чтобы капитану было стыдно за свой грязный вид. Гардель покачивается на ноге, тянет за карманы, чтобы разгладить куртку.

Они ждут.

Темнокожий мужчина стоит позади с бесстрастным видом.

Вдруг, чтобы заполнить тишину, Амелия спрашивает у капитана:

– Мой управляющий вернулся вчера из Порт-о-Пренса со всевозможными слухами… Что творится на вашей Северной равнине в последние три дня?

Тон у неё непринуждённый. Амелия знает, что на юг новости доходят искажённо. Рассказывают про какого-то мелкого разбойника по кличке Набат, который оставляет за собой выжженные поля.

– Расскажите, – говорит она. – Мы здесь так далеко от всего.

– Дела идут чудесно. Наши негры безобиднее ягнят, а если бы я сомневался в будущем, то не покупал бы у вас новых. Верно, Аркан?

Амелия глядит на Мози, но тот и бровью не ведёт.

– А как же огонь? Отчего побелело небо?

Накануне дошедший с севера дым замер над «Красными землями» пологом. Гардель не знает, что сказать.

– Надеются, что до сентября ещё будут дожди, – говорит за его спиной Мози. – Тростник очень сухой и вспыхивает каждый день…

Он замолкает. Сердце у него замерло. Кто-то вошёл в дверь. Мози не решается обернуться.

Авель Простак выходит на середину комнаты один.

Он спрашивает:

– Мне их ввести?

– Будьте любезны, – говорит Амелия. – И покончим с этим.

Мози услышал, как снаружи, по доскам веранды, босые ноги простучали мелодию. И тут всё вокруг него исчезает. Он закрывает глаза, и остаётся лишь пустота: ничего нет, как на тех землях, где прошёл Набат.