– Ну что?

Она открывает глаза.

– Как ты, девочка?

Над ней склонились Сюзанна с Туссеном.

Они у очага. Котёл убрали, чтобы подкинуть дров и развести огонь посильнее.

Альму укрыли одеялом до самого подбородка. Первое слово срывается с её губ:

– Лам.

Поскольку они, похоже, не поняли, она произносит другое, подлиннее и посложнее:

– Дымка.

– С ней всё хорошо, – отвечает Сюзанна. – Туссен её вылечил. Жар спал. Главное, ей теперь два дня не шевелиться.

– Почему вы не приходили? – слабым голосом спрашивает Альма Туссена.

– Я пришёл. Твоя лошадь здорова.

– Кто меня привёз?

– Ты пришла вчера. Сюзанна положила тебя в сарае. Но среди ночи мы перенесли тебя сюда, потому что ты бредила во сне.

Она смотрит на сушащееся у огня платье.

– Я постирала, – говорит Сюзанна. – Ты всю ночь была в поту.

– А танец? Лужайка?

Женщина смотрит на Туссена, он спрашивает:

– Какой танец?

В глазах у Альмы прорывает плотину. Она видит, как исчезает за ветками Лам с плечами взрослого мужчины.

– Я его видела.

Можно ли вернуться из страны мёртвых? Неужели достаточно выстирать платье, развести огонь?

– Это был он.

– Кто?

Молчание.

– Я хочу взглянуть на Дымку.

– Поспи ещё. Она в сарае. Сходишь туда позже.

Альма пробует подняться, но вспоминает про сохнущее платье. На ней только одеяло.

Она смотрит на вставшего на ноги Туссена.

В рабочей куртке он какой-то низкий, ступни босые, руки с ногами как палки, а лоб и плечи широкие. Скоро его будут звать Туссен-Лувертюр. И трудно сказать, будут ли после него в истории столь же великие военачальники. Стратег-чародей, умеющий окружить врага, замаскировать своё войско, скакать день и ночь, чтобы ударить оттуда, откуда не ждали, – на рассвете он будет заниматься фехтованием с бывшим офицером из Кап-Франсе, вдохновляться записками Юлия Цезаря, но гораздо больше он почерпнёт в военном искусстве своих солдат из народа конго, а также от собственных алладских предков: засады, хитрость, бой лёжа.

Но пока он Туссен из имения Бреда. Он смотрит на красный квадрат, который солнце отбрасывает на стену через окно. Он солгал этой девушке о том, что было ночью. То же солнце, должно быть, сейчас встаёт над вытоптанной землёй в Каймановом лесу.

Туссен думает, у него есть ещё пара дней, чтобы выходить её лошадь до того, как 24 августа будет дан сигнал к началу. Но уже этим вечером, едва кончится день, весь мир пошатнётся.

Альма просыпается три часа спустя. Она в доме одна. В полях, должно быть, начинается самая жара. Огонь погас. Она убеждается, что никого нет, вылезает из постели и снимает с крючка одежду. Вернувшись под одеяло, она утыкается носом в платье и вдыхает. Она надеялась отыскать запах леса. Но чует лишь мыло и дым очага. Она медленно одевается.

Альма думает о странной ночи. Если она вернулась из того мира, значит, и Лам тоже может. Ей понравилось видеть его таким красивым, пускай только три секунды, только во сне. Она направляется к незапертой двери.

За тремя ступеньками крыльца расстилается очень аккуратный участок. Она идёт по нему. Справа сарай, с одной стороны от него растёт отяжелевшее от плодов авокадо, с другой – старая зонтичная акация, в тени которой стоят поилки для скота. Там же ждёт телега с двумя лошадьми.

Альма тянет за дверь и обнаруживает, что внутри, возле Дымки, спиной к ней стоит мужчина. Услышав шелест соломы под ногами Альмы, он оборачивается.

Мужчина кивает ей. Это тот же, что был в лавке. Он говорил, что зайдёт с утра. Альма обнимает Дымку за шею и гладит по голове.

– В прошлом месяце Туссен лечил одну из моих лошадей, – говорит Жюльен Делиз. – Я зашёл расплатиться.

Он показывает на лежащее в соломе седло красной кожи.

– Мне нужно было доставить вот это к утру.

– Его нет, – говорит Альма.

– Знаю.

Альма выбирает из гривы Дымки солому.

– Ты ещё побудешь здесь? – спрашивает Жюльен Делиз.

– Лошади нужно отдохнуть два дня. А потом у меня дела.

Делиз берёт седло и относит его к стенке.

– Когда твоя лошадь отдохнёт, – говорит он, – надо тебе уезжать из этих мест.

Она слушает, не выпуская Дымку.

– Здесь много что будет твориться. А война не щадит ни темнокожих, ни белых, ни лошадей.

Он указывает рукой на восток.

– Как только лошади станет лучше, тебе нужно ехать через горы в испанскую часть острова.

За его спиной гора, но он указывает в противоположную сторону.

Альма, проникшись к нему доверием, шепчет:

– Сперва мне нужно кое-кого найти.

– Кого?

– Брата. Его зовут Лам.

Жюльен Делиз снимает с гвоздя в углу свою шляпу.

– В этом мире, – говорит он, – стоит ветру дунуть, и имена уже унесло. Вот почему здесь метят кожу. Как он выглядит, твой брат?

Она могла бы рассказать про его молочный зуб, который он потерял перед тем, как пропасть, или что он не боится щекотки. Но на коже, на спине, на руках у него не было ни единой приметы.

– Сейчас, – говорит она с волнением, – ему должно быть пятнадцать.

Жюльен Делиз кивает несколько раз, чтобы не отнимать у Альмы надежду, чтобы она поверила, что её описание очень ценно и теперь он будет смотреть в оба.

– Лам.

Он повторяет и ударяет себя по лбу в знак того, что имя теперь надёжно там сидит.

– А тебя?

– Меня зовут Альма.

Он выходит из конюшенного сарая, нацепляет шляпу на голову и забирается на двухколёсную телегу. Лошади не дожидаются указаний. Они трогаются шагом, но тут возле повозки возникает Альма. Она идёт рядом, в том же неспешном темпе.

– А великан с отрезанным ухом?

Делиз останавливает лошадей. И смотрит на Альму.

– Зачем тебе?

– Ещё я ищу великана с отрезанным ухом.

– Да. Был такой на юге, в одном имении возле Жакмеля.

– Живой?

– Когда я его видел, был жив.

Если он говорит правду, возможно, Альма провела ночь не в стране мёртвых.

– Где он был?

– В «Красных землях», у Амелии Бассак: это между рекой и холмом, не так далеко от моря.

– В «Красных землях», – повторяет Альма.

Она вспоминает то место. Она проходила там много лет назад.

– У Амелии Бассак, – повторяет для собственного удовольствия Жюльен Делиз.

Альма протягивает ему руку. Он жмёт её и уезжает.

В трёх километрах оттуда, в Кап-Франсе, губернатор Бланшланд слушает доклад своего подчинённого, начальника полиции.

Его гостиная на втором этаже выходит на самый чудный садик в городе. Вдали, над крышами, виднеются мачты стоящих в заливе судов.

– Переходите сразу к сути, господин Матьё, – говорит губернатор. – Вы рассказываете мне про заговор, но ваш негр-информатор сообщил об этом, когда пальцы у него уже находились в клещах. Признания делаются в более непринуждённой обстановке!

– Ещё был арестован повар из имения д’Эсгриё, – робко добавляет начальник полиции.

– И что он говорит?

– Ничего.

– Ну так ведите его сюда.

– Он сбежал сегодня утром.

Бланшланд качает головой. Он занял этот пост на Сан-Доминго меньше года назад. И ему постоянно докладывают о мятежах, хотя в итоге ничего серьёзного не случается.

– На плантации Шабо имел место преступный поджог, – говорит начальник полиции. – Пожар остановился у квадрата слишком молодого тростника, который не загорелся.

Губернатор вздыхает. Десять рядков тростника сгорело на острове, где производится три четверти всего сахара в мире. Если взволнованные собственники желают отправить во Францию столовое серебро с дочерьми в придачу, то это их дело.

Он обращается к полицейскому:

– Только не говорите, что вам страшно!

– Мне?

Губернатор открывает окно.

– Повторите имя того, кто просит нас вмешаться.

– Лазарь Гардель. У него плантация возле Большой Реки. Раньше он был капитаном. И говорит, что перевёз в трюме достаточно невольников, чтобы знать, когда зреет бунт.

Бланшланд в ответ усмехается, глядя в окно.

Его дворец построен в самой высокой точке города, между казармами и театром. Такое соседство прекрасно подчёркивает, что от него ждут с тех пор, как он ступил на землю Сан-Доминго: безопасности и удовольствий.

Он оборачивается к Матьё.

– А у этого Гарделя есть какие-то доказательства, кроме моряцкого чутья?

– У него есть сведения об одном негритянском обряде, который прошёл сегодня ночью в лесах возле имения Шуазёль, в так называемом Каймановом лесу. По-видимому, речь о клятве на крови.

– У-у-у-у… – Бланшланд изображает крик совы. – Клятва на крови! Это всё?

– Нет. Ещё есть вот что.

Он разворачивает листовку.

Губернатор берёт её, достаёт из кармана лорнет.

Он пробегает глазами безупречно отпечатанный лист, где говорится, что «его величество король Франции даровал темнокожим рабам три дня отдыха в неделю, а также запретил хозяевам применять плеть, однако алчные землевладельцы сознательно не доводят эти королевские постановления до всеобщего сведения».

Документ составлен искусно. Там даже говорится, что из-за монаршего милосердия к положению рабов короля и самого лишили свободы во дворце Тюильри.

– Вот они уже и писать начали! – восклицает Бланшланд. – Где вы это взяли?

– Новость бродит по цехам.

Губернатор рвёт листок на кусочки и выкидывает их в окно.

– Передайте этому господину Гарделю, чтобы он спал спокойно. Мы сможем обсудить всё это с ним лично, если он приедет в четверг в город.

Созыв колониального собрания действительно назначен на 25 августа, то есть через трое суток, в Кап-Франсе. Так что ближайшие дни развеют страхи его подданных.

Он бросает взгляд на крышу театра возле променада. Кстати, в четверг будут давать комедию. Колонисты рассядутся в театре и забудут про этот вздор.

Он провожает начальника полиции.

– И больше не беспокойте меня по таким пустякам. Прошу: никакой тревоги, пока вся равнина не вспыхнет.