Семь недель спустя, в три часа дня 21 августа 1791 года мужчина и женщина медленно идут вдоль городской стены в испанской части острова Сан-Доминго.

– Здесь? – спрашивает молодая женщина.

Её зовут Дус. Она прибыла из Луизианы. Лицо её разукрашено следами битв. Мужчину зовут Сантьяго Кортес, он старше её вдвое. Он тоже изведал, что такое рабство, только на рисовых плантациях Южной Каролины.

Кортес наконец-то возвращается домой, в те места, где некогда царствовал как принц какао. Альма отчалила из Нового Орлеана вместе с ними, на борту судна «Ла-Нинья». Но высадилась на острове чуть выше, в заливе Самана, на прощание крепко сжав их в объятиях. Они расстались до новых встреч. Альма с Дымкой ушли своей дорогой, а Сантьяго и Дус отправились дальше, в город Санто-Доминго.

Так что к бывшему дому Кортеса на окраине города, возле реки Осама, они, еле держась на ногах, добираются лишь вдвоём. В воздухе пахнет жареной кукурузой.

– Здесь, – говорит Кортес.

В один из вечеров на «Ла-Нинье» он пообещал Альме, что позаботится об этой девушке, найдёт, где ей передохнуть. Но он не знает, принадлежит ли ему до сих пор этот дом, раз его не было столько лет. Они пробираются между банановых деревьев сада. Среди камней пасутся две тощие коровы. Кое-где ещё сохранился забор. Под сводом из цветов примятая трава тянется тропинкой. Миновав её, Кортес входит в склад, где некогда стояли бочки с хлопком и какао. Он держится за локоть Дус.

Войдя, они вместе поднимают глаза. Кое-где на крыше обвалилась черепица. Внизу, на полу, разбитые глиняные черепки, а вверху над ними – клочки белого неба. Пустые бочки, видимо, ушли на растопку. По центру стоит, разглядывая их, третья корова. Она – единственная захватчица здешних мест. В окна просунули по ветке несколько деревьев.

– Здесь? – переспрашивает Дус.

Глядя на разбитые стёкла, дырявую крышу, лианы, раздвигающие стенные панели, Кортес должен бы разрыдаться, но он не плачет. Он улыбается вместе с Дус, озираясь по сторонам. Четыре стены, сад, цветы, три коровы. Самое место для отдыха. Как долго они не могли и мечтать о таком. Держа друг друга под руку, они смеются. И оглядывают старый склад так, будто это дворец.

Дус то и дело смотрит назад, чтобы убедиться, что там никого нет и всё это – взаправду. Корова их не боится. Кортес удивляется: кто всё это время присматривал за домом? Чьи это коровы здесь хозяйничают?

Позади появляется чья-то тень. Кортес оборачивается первым. Так вот он, местный страж.

– Пелойо.

На мальчике, как всегда по воскресеньям, красное министрантское платье. Он сильно подрос, так что оно доходит ему лишь до колен.

Пелойо бросается к старому другу. Они не виделись с тех пор, как Кортес с Альмой покинули город с возом семян хлопка, чтобы объехать всю Луизиану.

– Коровы мои, – говорит Пелойо сквозь всхлипы. – У меня их три.

– Ты сберёг мой дом, – говорит Кортес.

– Крыша прохудилась. Простите.

– Починим.

– А где Альма? – спрашивает мальчик.

Она вошла в этот дом четыре с лишним года назад, в одно праздничное воскресенье. Пелойо сам привёл её к Кортесу. Она искала принца какао.

– С ней всё хорошо, – отвечает Кортес. – Она поручила нам заботиться о Дус, которая будет здесь жить.

Пелойо смотрит на неё. Подходит.

– Коровы мои, – представляется он ей.

– Дус, – отвечает она. – Коров у меня нет.

Мальчик пожимает плечами, давая понять, что это не главное и у него самого тоже долго не было коров.

Рукопожатие затягивается.

Кортес стоит в полоске света. И закрывает глаза. Страх, ускользая, шелестит в траве змеёй. Он вздрагивает в последний раз. Его друзья забыли разжать руки.

На другой, французской половине острова Сан-Доминго Альма идёт рядом с Дымкой по улицам Кап-Франсе. Она говорит, подбадривая лошадь. Поначалу она думала, что ожог затянется сам. Но из-за воды, соли и ветра рана всю дорогу лоснилась, не заживая. Дымку привязали в трюме. От лихорадки она слегла. Альма всё время была рядом.

По приезде в Кап-Франсе она уже знала, куда идти. Когда-то очень давно ей встретился один человек. Тогда она была с Жозефом и пиратом Люком де Лерном. Во дворе трактира «У Милой Хозяйки» они потеряли в перестрелке великана с отрезанным ухом. Тот, о ком она вспомнила, на её глазах спас лошадь при помощи трав и дал Альме ножик, с которым она с того дня не расстаётся. Она вспоминает телегу, на которой он ехал, полную пассажиров. Они были из имения Бреда. А мужчину звали Туссен.

Но, когда к полудню Альма приехала в имение Бреда, ей сказали, что сейчас воскресенье и Туссен всегда уходит в церковь. А в церкви Кап-Франсе служба для темнокожих уже кончилась. Одна задувавшая свечи дама догнала Альму на площади и сказала, что Туссен может быть на Испанской улице. Она несколько раз видела, как он пил там кофе по воскресеньям.

– В синей лавке, где инструменты с семенами.

И вот она на Испанской улице, разглядывает фасад, как будто присматривает себе платье или торт.

«Оптовая лавка Делиза».

Альма подходит к синей витрине. Вглядывается через нее внутрь. Сидящий перед папками человек замечает её. Кривит лицо. Она разбирает по губам: «Воскресенье же. Но так как она не уходит, он в конце концов встаёт. И открывает дверь.

– Воскресенье. Лавка закрыта.

Каждое воскресенье Жюльен Делиз повторяет это раз по десять. Проще уж было бы работать…

– Я ищу Туссена.

Жюльен не отвечает.

– У моей лошади ожог, – продолжает Альма. – И лихорадка.

Он смотрит на животное. Лошадь и правда выглядит плохо.

– Жди здесь.

Он заходит обратно и закрывает дверь. Потом появляется из-за угла дома и жестом зовёт Альму.

И вот они с Дымкой уже во дворе. Под деревом сидят несколько мужчин и женщина, и все смотрят на вошедшую девушку в красном платке. Альма узнаёт Туссена. Остальные, похоже, ей не рады.

– Кто ты? – спрашивает Туссен, не вставая.

Она не отвечает. И достаёт из кармана ножик.

Туссен протягивает руку. Альма кладёт его на ладонь.

– Припоминаю, – бормочет он. – Ты выросла.

Жанна Делиз что-то показывает ему знаками. Она не любит, когда кто-то здесь околачивается. В такое время рисковать нельзя.

– В тот раз ты была с раненой лошадью и двумя белыми, – говорит Туссен Альме, – старым и юным. Где они?

– Не знаю.

Он смотрит на Дымку, кладя нож в карман.

– Донгольская порода. Ей десять лет. За жизнь я видел всего пару таких. Старики про них рассказывали. Откуда она?

– Издалека.

– Ожог, видимо, тоже, – говорит Туссен. – Недель десять прошло, не меньше.

Он спрашивает Альму:

– Ты не лечишь свою лошадь? Тебе она что, не дорога?

Альма молчит. Дымка – всё, что у неё есть. Всё, что осталось ей от мира, который исчез. Она ей за подругу, брата, мать, отца, родную долину с её густыми сухими травами и дождями. Если Дымка падёт, то и Альма следом.

Туссен смотрит на неё и говорит, смягчившись:

– Здесь нет того, что мне потребуется. Знаешь имение Бреда, под холмом?

– Я заходила туда. Вас не было.

– Я был здесь.

– Кто тебе сказал, что он здесь? – спрашивает Жанна Делиз.

– Дама со свечками.

Жанна оглядывается на остальных. И снова спрашивает Альму:

– И как её зовут, твою даму со свечками?

Туссен поднимает ладонь. Жанна садится.

– Возвращайся в Бреда, – говорит он. – Спроси там Сюзанну. Скажи ей, что я вернусь до темноты. Это моя жена.

– А теперь оставь нас, – прибавляет Жанна.

Альма не двигается. Она смотрит в устремлённые на неё глаза.

– Твоя лошадь уже долго борется за жизнь, – говорит Туссен. – Ещё пару часов она выдержит. Она у тебя настоящий воин.

– Больной воин…

Жанна властно подаёт брату знак, и он выводит Альму с лошадью на улицу.

– Он скоро придёт к тебе, – говорит Жюльен Альме.

– Девушка злая.

– Нет. Она не злая. Увидимся завтра, если ты ещё будешь у Туссена.

Альма смотрит в его молодое лицо. В глазах у неё солнце. Она по-прежнему ведёт отважную лошадь рядом.

Потом она прощается кивком и уходит.

Вернувшись за письменный стол, Жюльен слышит в саду голос Жанны, звонче других. И затыкает уши, чтобы ничего не знать.

Если бы он прислушивался, если бы сидел вместе с ними, то ещё сильнее желал бы, чтобы всё это прекратилось.

Он бы услышал, как Жанна Делиз повторяет, что ждать больше нельзя. В прошлый вторник одного темнокожего из имения Шабо запугивали и пытали. В конце концов он заговорил и выдал все их планы. Но ни один белый не поверил ему, потому что они думают, будто убили в них волю к совместной борьбе.

– Наш план держится лишь на гордыне белых, – говорит она. – Если хоть один из них раскроет глаза, всё пропало. Так что не будем ждать ни дня.

Кто-то другой, напротив, полагает, что ничего менять не нужно. Если подвинуть условленную дату, как предупредить тех, кто готовится в лесах, горных маронов, людей Набата?

Туссен, рядом с Жанной, долго трёт глаза. Потом, склонив голову набок, он начинает говорить, смотря на каждого из собравшихся по очереди. Он считает, что нужно одновременно и держаться плана, и пользоваться ситуацией.

– Понимаешь, – говорит он, – ты ничего не меняешь в том, что задумано, но даёшь провидению внести свою лепту.

Его речи всегда коротки, одна-две фразы. Он часто говорит «ты», отчего каждому кажется, что обращаются к нему лично.

Шесть вечера. Начинает смеркаться. Каждый считает, что выиграл в споре. Да. Держаться плана, но пользоваться ситуацией.

Даже Жанна Делиз успокоилась немного. Она ещё долго сидит во дворе одна. Толкает ногой низкие деревянные табуретки, загоняя их под крышу. Горячий ветер замешивает грозовые тучи. Жанна складывает чашки в ведро. Пригодятся ли они ещё? Если всё пройдёт хорошо, они больше никогда не соберутся здесь в воскресенье.

Сейчас 21 августа. Где она будет через три дня? Ей есть что терять, в отличие от сотен тысяч рабов. Это ей и повторяет брат:

– Смотри, ты же свободна. Чего тебе ещё нужно?

Нет, она никогда не будет свободна, пока не свободны другие.

Жанна боится лишь предателей. Теперь тех, кто знает, что готовится, много. И предатели бродят совсем рядом. Белым из администрации постоянно шлют доносы.

День восстания был выбран на многолюдном ночном собрании близ имения Ленорман. Некоторые хотели начать всё в воскресенье, когда на дорогах меньше замечают рабов. Но они выбрали другую дату. А именно 24 августа, потому что 25-го в Кап-Франсе у белых будет большое собрание. Хозяева и управляющие покинут свои плантации. И вот тогда настанет нужный момент.

Жанна в последний раз смотрит на клубящееся тучами небо. Она входит в лавку с заднего крыльца и видит работающего за столом Жюльена. Он не заметил сестры. Она смотрит, как он прилежно что-то пишет, вечно за делом, не замечая, что сидит у жерла вулкана.

– Жюльен?

Он резко дёргает на себя листок, над которым склонялся. И тихонько кладёт себе на колени, пряча от сестры.

– Прости за девочку с лошадью, – говорит он, не оборачиваясь. – Я знал, что вас нельзя беспокоить. Но рана загноилась…

Он осекается. Жанна стоит перед ним. Он знает, что говорит слишком много. А бумажка, которую он держит на коленях, дрожит от его руки.

– С лошадьми… Нужно всегда осторожнее… Помнишь, как-то раз…

Жюльен замолкает. Жанна всё стоит перед ним не шелохнувшись.

Ей плевать на темнокожую девчонку, на её лошадь и на всё, что только может поведать Жюльен о животных и их недугах. Для неё лишь одно сейчас важно: то, что ёкнуло внутри, когда он у неё на глазах спрятал написанное. Жанна чувствует, как подозрение разъедает ей нутро, точно ожог.