Юный писарь нотариуса потеет в слишком тёплых чулках. В девять он является в переулок Босоногих Августинцев рядом с площадью Побед. Он поднимается на седьмой этаж и скребётся в дверь. Но вместо этой двери открывается дверь напротив, за его спиной. Он оборачивается. Перед ним стоит женщина. Она в вечернем платье с сильно потёртыми бархатными узорами и розовым бантом в волосах.

– Вы кого-то ищете?

– Молодого депутата, господина Ангелика.

– Его нет. Но я могу передать ему письмо.

– Нотариус сказал, что я должен вручить его лично ему в руки.

Соседка заинтригована. Она вбила себе в голову, что выйдет за прекрасного соседа замуж. А если у него наследство, тем лучше. Каждый вечер она наряжается, надеясь его встретить.

– Он редко здесь бывает, – говорит она, всё ещё протягивая руку.

– Я зайду ещё.

Писарь уходит. Прежде он уже побывал в Учредительном собрании, где также не нашёл Ангелика. Теперь ему нужно возвращаться к мэтру Шлёпу, а тот не обрадуется. Зная теперь, что Ангелик победил, нотариус хочет сообщить ему эту новость и покончить с наследственными делами Бельрива.

Жозеф Март совсем рядом, он стоит перед новой конторой банка лё Кутё на Вандомской площади. И следит за дверьми. Увидев, как Ангелик вошёл туда в шесть часов вечера, он сделал пометку. За несколько месяцев он исписал плотным почерком двенадцать тетрадей. Собрание, дворец Тюильри, банк. В жизни Ангелика почти нет событий. Невозможно представить, чтобы он нашёл сокровище Бассака, да и что он его ищет до сих пор – тоже.

Жозеф вспоминает то давнее время, когда следил за Ангеликом в Ла-Рошели, стараясь найти хоть какие-то признаки, что у него огромное состояние. Он точно так же пытался забыть Альму, уже тогда. И сидя в этот вечер рядом с торговцем газетами, который убирает в ящик свой товар, он подводит итог: сейчас он просто теряет время.

Роскошные дома вокруг площади стоят пустые. Только в здании банка, с северо-восточной стороны, горят окна. Большинство семей эмигрировали, сбежали от происходящего. Внутри, под креслами, должно быть, скопились облака пыли. Ключи от дверей давно потеряны. Жозефу кажется, что он – один из этих домов без света, с задёрнутыми шторами, где все банкетки, клавесины, картины завешены белыми простынями.

В паре шагов от него, по ту сторону больших окон, банкир Лоренцо лё Кутё бесшумно вошёл в кабинет, до потолка заставленный папками. Сейчас вечер субботы, в конторах банка пусто.

– Господин Ангелик?

Ангелик выглядывает из-за стопки папок и замечает начальника.

Лё Кутё в выходном костюме. Должно быть, впереди у него вечер в городе. Оглядывая банкира, Ангелик думает про его предков: земледельцев откуда-то из Ко, которых рассмешил бы его парик и высокие каблуки.

– Вы работаете допоздна, – замечает лё Кутё.

– Да, – отвечает Ангелик.

– Помню, когда отец заставал меня в полночь за письменным столом, при свече, он говорил, что я, выходит, работаю слишком медленно.

Ангелик стискивает зубы. Вот уже двадцать месяцев он проводит здесь три дня и три ночи в неделю, надеясь на повышение, но ничего не происходит. У него даже украли план, который он хотел предложить банку ещё в самый первый день: выкупить за бесценок займы, выданные Соединённым Штатам после обретения независимости. У французов пока не получается получить назад свои деньги. Ангелика обошёл один американец, который подписал с банкирами ровно такой же договор. Почему же сам он не смог изложить эту мысль до конца, когда впервые оказался в кабинете Лоренцо лё Кутё?

Он соглашался на этот пост с большими надеждами. А в итоге скребёт пером по бумаге и сортирует архивы, недавно перевезённые с улицы Монторгёй. Он прекрасно понимает, что от него здесь нет большого толку и его не увольняют лишь из боязни обидеть депутата.

Начальник кладёт перед ним учётную книгу в красном кожаном переплёте.

– Раз уж у вас, Ангелик, есть время, взгляните на счета из литейной в Ромийи. Мы теряем там деньги.

Поначалу дела у литейного завода в Нормандии шли в гору – когда французы стали подражать англичанам. В Англии повадились обивать днища судов медью, чтобы выиграть в прочности и скорости.

– Не этого я ждал от якобы выгодной сделки, – говорит Лоренцо.

Действительно, положение дел оставляет желать лучшего. Ещё каких-нибудь пару лет назад из литейной в Ромийи выходило две тысячи тонн меди ежегодно… Но уже много месяцев основным её занятием стал государственный заказ по переплавке колоколов и серебряной церковной утвари на скверные монетки в один-два су, которые ломаются и с лёгкостью подделываются.

– Найдите мне год, когда прибыли пошли вниз. Мне говорят, это всё из-за Англии и их цены на уголь. Во всём всегда виноваты англичане.

Лоренцо лё Кутё смотрит на своё отражение в стекле двери. Пудрится. У рядового щёголя на парик и лицо уходит полкило муки в день. Хватило бы на фунт хлеба, которым прокормился бы один ребёнок.

Глядя, как он уходит, Ангелик думает, что прежний мир ещё не до конца умер. Он остался один в темнице из старых бумаг. Слышно, как по брусчатке двора проскрежетала обитыми железом колёсами карета начальника; Ангелик подтягивает к себе красную учётную книгу.

Чтение не обещает быть захватывающим. Счета начинаются с 1785 года, когда банк выкупил нормандскую литейню. В левом столбце значатся имя заказчика и дата оплаты, а в правом – характер работ. Ангелик только что переписывал расходы банкира на портного, теперь к этому прибавлялись килограммы меди. Не о такой жизни он мечтал.

Однако, дойдя до третьей страницы, он вдруг видит всё в ином свете.

На странице – 1786 год. В первой строке выведено имя судовладельца Фердинана Бассака.

Рядом с ним Ангелик обнаруживает две строки аккуратным круглым почерком, в которых описывается его заказ.

«Медные листы для обивки корпуса “Нежной Амелии”, торгового судна водоизмещением в триста тонн, стоящего в верфи Ла-Рошели».

Какое-то время Ангелик смотрит в пространство.

Он вспоминает заказ, который сам же делал для старого Бассака. Он и забыл о той первой встрече с предприятием лё Кутё в роли заказчика. Это случилось лет пять-шесть назад, когда он был ещё совсем юн и уже влюблён в дочь судовладельца, с которой мысленно говорил вечерами, стоя на коленях в своей одинокой спальне. В роли девушки выступала свеча. Он обещал ей всю свою любовь и алмазные реки.

Возвращаясь к учётной книге, он видит ниже, сколько меди нужно было переплавить в пластины по пять килограмм каждая. И вспоминает, как понравилась Бассаку задумка обить корпус, защитить его милое судно. Старик любил корабли куда больше людей.

Ангелик ведёт пальцем по полям. Одно слово написано графитом отдельно. Почерк корявый. Ангелику, ещё витающему в воспоминаниях, сперва кажется, что там написано «Амелия». Он выныривает из грёз. Зачем писать это слово на полях?

Он представляет юношу, скромного конторского служащего из банка или литейной, который, подписывая договор в библиотеке Бассаков, увидел мельком босые ноги Амелии и написал на полях её имя.

«Амелия».

Он тоже всюду писал это слово. По вечерам кричал его в подушку, вырезал ножом в изголовье кровати…

Он встаёт, пододвигает книгу ближе к лампе и, пригнувшись, разбирает внимательнее:

«Аннулир.».

В тесном кабинете замирает время. Ангелик смотрит на семь чёрных букв. Он не так прочёл. Пометка совсем о другом: Аннулировано.

Заказ был аннулирован. Вот что написано на полях.

Однако корабль был-таки обшит в порту Ла-Рошели, в начале лета 1786-го.

Ангелик помнит ящики медных гвоздей толщиной с палец, которые он лично забрал у другого поставщика и от которых в конце ничего не осталось. Во время самой обшивки его не было, потому что на той неделе пришлось отлучиться, но он видел результат по приезде: ровный чёрный слой на днище и бортах. Откуда взяться спрятанной под дёгтем меди, если заказ аннулирован?

Глаза Ангелика рыщут по странице. От написанного графитом слова они поднимаются к числу прописью: четыре с половиной тонны. Общий вес так и не доставленной меди.

Долгое время Ангелик сидит не шевелясь. Веки забывают моргать. Он поворачивается лицом к настольной лампе. Внутри всё будто озарилось вспышкой.

Четыре с половиной тонны чистого золота.

О чернильные строки разбивается слеза.

Перед глазами встаёт остов судна на песке у английского побережья, где он его бросил. Четыре с половиной тонны чистого золота ждут его на кладбище кораблей.

Ангелик бежит по анфиладе комнат. У каждой двери вскакивают на ноги задремавшие лакеи. Ангелик скользит по коридорам. Сбегает по главной лестнице голубого мрамора.

– Коня! – кричит он с порога. – Подать мне коня!

Вид у него устрашающий. Он смеётся безумным смехом. Думает о «Нежной Амелии» во власти чаек и солёного ветра. Из конюшен выходят люди.

– Коня, или вас здесь всех уволят. Приказ господина лё Кутё!

Ему подводят лошадь, уже под седлом. Ангелик вскакивает верхом. И летит через двор. Ворота отворяются.

На площади никого. Только в самом углу – торговец газетами.

Жозеф Март решил всё бросить. И ушёл. Он не застал триумфальный выезд Ангелика.

Всадник мчит вдоль монастыря Капуцинов, потом к заставе Клиши. Выехав из Парижа, он берёт курс на Гавр. И кричит на скаку. Он ещё не знает, что в этот час стал также наследником маркиза де Бельрива, однако этой звёздной июньской ночью он уже скачет словно под золотым дождём.