Все прочие события происходят в промежуток с июня по август 1791 года.

К последним августовским дням, когда обыкновенно на сахарных плантациях Сан-Доминго весь тростник уже убран, когда каждый год на мельнице снимают стальные вальцы, чтобы они не ржавели, когда готовятся к сезону штормов, чистят липкие от сахара чаны, пересчитывают мачете и прочий инструмент, чтобы тщательно запереть его на ключ, – к тому времени всё уже будет кончено. И за выломанными дверьми хранилищ не останется ни единого мачете.

В первые дни того последнего лета мы видим, как севернее, по дорогам Вирджинии и двух Каролин, скачет галопом темнокожая девушка. Она держит путь на юг. Добравшись до Джорджии, Альма сворачивает на запад, через Флориду. Пересекает реку Алабама и едет по лесам вдоль её правого берега. Трижды она наталкивается в деревнях на проверку. Но показывает им исправные документы свободной гражданки из Нью-Йорка. И мысленно благодарит булочника Саванну. А затем скачет дальше.

В последний раз, за две ночи до того, как она въехала в Луизиану, её остановили на дороге и велели расстегнуть рубашку, чтобы проверить, нет ли у неё на плече метки владельца. Трое полицейских говорили на испанском. Они поднесли факел. Вид у них был добросовестных служащих. У одного форму побила моль. Он осветил заодно спину Альмы, ища выжженые калёным железом буквы или следы кнута. Ничего. Они были как будто разочарованы. И отпустили её. Нетронутой коже они верят больше, чем её мятым бумагам, которые она хранит у сердца.

Альма вспоминает, как родители объясняли ей значение её имени.

«Клеймённая калёным железом свободы».

Сколько испытаний пришлось ей пройти, чтобы наконец понять смысл этих слов, – хотела бы она не знать его вовсе.

Девятнадцатого июня Альма впервые оказывается на знакомой дороге. Уже несколько дней она скачет по Луизиане. Она останавливает Дымку под деревом. Вокруг изнемогают под солнцем табачные поля. Когда три с лишним года назад она проезжала здесь, шёл дождь. Стоял февраль. Она была здесь с Сантьяго Кортесом, который затем испарился, после того жуткого маскарада в имении Лашанс. Больше Альма его не видела, хотя прежде они многие месяцы провели бок о бок в дороге, продавая плантациям по оба берега Миссисипи свой волшебный хлопок.

Впрочем, не успев отъехать, она замечает вдали выстроившиеся рядком деревья, указывающие на берег реки. Она находит прежнюю дорогу с затвердевшими колеями и тот самый поворот, где их с Кортесом повозка застряла под ливнем в грозовую ночь. Чем дальше они едут, тем тревожнее Дымка. Альма успокаивает её, привалившись к гриве, чтобы можно было гладить ей лоб.

Солнце печёт по-прежнему. Постепенно табачные поля и прерии сменяет белизна. В июне начинает цвести хлопок. Альма никогда не видела таких цветов, больших, как у гибискуса. На горизонте появляются работающие люди. Видно жёлтую солому шляп и цветные платки. Альма возобновляет поиски там, где их бросила. Она знает, что когда-то давно здесь побывал её брат. Ей нужно дать пробудиться охотничьей мете – силе, которую городской шум усыпил. Слишком плотные толпы запутывают след, как запах падали сбивает охотящуюся в долине львицу.

В пять вечера Альма видит первые одинаковые магнолии по сторонам посыпанной песком дорожки. Она смотрит на подстриженный ножницами газон и на показавшуюся в самом конце, за рододендроновыми холмами, крышу усадьбы Изабеллы Бубон-Лашанс. Чуть дальше тянутся хижины рабов.

На сей раз Дымка останавливается совсем. Она фыркает и отступает на пару шагов. Альма шёпотом старается её успокоить. Они поворачивают назад. Нельзя заявляться на плантацию средь бела дня. Дымка даёт увести себя в лес. Они дождутся там ночи. Альма спрыгивает на землю, разминая уставшую спину. Они остановились под большим эвкалиптом. Альма открепляет от седла лук и узелок с вещами. Накидка, в которую они завёрнуты, служит ей по ночам гамаком. Альма вешает её между стволами, поближе к лошади. И ложится. Ей не страшно. Бумаги у неё в порядке. Никто её здесь не узнает. Слишком много прошло времени.

Через секунду обе спят.

Дымка узнала плантацию. Она – та самая лошадь, о которой жалеет хозяйка, называвшая её Силки. Она забиралась в седло по приставной лесенке и объезжала на ней хлопковые поля, под зонтиком и с жёсткой плетью. Она не может простить её кражу.

Когда темнеет, на ведущую к имению Лашанс дорожку въезжают чуть ниже две усталые лошади. Они медленно направляются к усадьбе. Путь указывают ряды горошочков с воском, в которых горят фитили. На фоне чёрного неба они высвечивают огромные и душистые цветы магнолии и лакомящихся ими мотыльков.

Лошади останавливаются у крыльца. С них спешиваются двое белых мужчин. Темнокожий невольник проехал весь путь без седла, позади одного из них. Руки у него связаны. Из дома выходят женщины. На них белые передники и платки на головах.

Мальчик с конюшен принёс огонь. Он освещает лицо невольника. Это Сантьяго Кортес, он измучен неделями дороги, но рад, что всё наконец начинается.

Один из охотников за головами просит позвать госпожу Бубон-Лашанс.

– Уже поздно, – отвечает служанка.

– Скажи хозяйке: мы нашли, что она искала. Она будет довольна.

Юная девушка смотрит на красивое лицо Кортеса, потом на вторую служанку, стоящую рядом. Та, переступив порог обратно, входит в дом, сворачивает в коридор с толстой ковровой дорожкой и останавливается поправить платок.

Изабелла Бубон-Лашанс сидит за столом. Она ужинает и занята жареным кроликом. В ногах у неё лежат две борзые. Салливан, её доверенное лицо, сидит на стуле вдали от стола. На коленях он держит подшитые тетради. У стены ждёт очень юный раб в белых перчатках. Третий стоит рядом с хозяйкой и держит лампу.

– Этим мелким косточкам меня не провести, – бормочет она. – Держи свет ближе. Ещё!

Лакей с лампой слушается.

Лежащие слева на полу псы требуют свою долю. Лицо Бубон-Лашанс смягчается, насколько может.

– Любовь моя, кроличьи косточки – это очень опасно. Лучше вам подадут на десерт говядины.

Она, конечно же, заметила ждущую в дверях девушку, но продолжает перебирать пальцами в тарелке, как хирург, которого отвлекают во время операции.

– Что там ещё? – наконец спрашивает она.

– Приехали два господина из Южной Каролины. У них кое-кто есть для вас.

– Кое-кто?

Она оборачивается на управляющего, чтобы потомить служанку в неведении, что та должна делать.

– А как у нас, Салливан? Это всё, о чём нам нужно было поговорить?

– Думаю, да, госпожа. Самое главное я вам рассказал.

Госпожа Бубон-Лашанс завела привычку вызывать его за вечерней трапезой, чтобы он зачитывал ей цифры. Раньше она нанимала оркестры. Теперь ей ближе музыка бухгалтерии. Нужно сказать, что имение Лашанс переживает ошеломительный успех. Украденные у Сантьяго Кортеса семена «Sea Island» дали плантации завидную фору. Все хотят этот хлопок с особо длинным волокном. Он расходится втридорога. Но грядущий год станет решающим. Хозяйка скупила у соседей новые земли. И всё поставила на урожай 1791 года.

– Вы говорили, скоро придёт вода?

– Да, – отвечает Салливан, – этой ночью, до зари, будет дождь.

Он всегда гордится своими прогнозами, хотя сам тут ни при чём. В прачечной трудится одна рабыня, которая за два дня чувствует костями, когда будет дождь.

– Хорошо, что прольёт, – говорит он. – Солнце с самого Духова дня не щадит. У хлопка сохнут листья, они как газетная бумага.

– А вы уверены, что дождь будет?

– Да. Я никогда не ошибаюсь.

В этом он прав: он никогда не ошибался, и это обнадёживает госпожу Бубон-Лашанс. Урожай спасён. Через несколько недель цветам позволительно будет вянуть, чтобы уступить место коробочке, которая лопнет на солнце. И между её острых зубцов выглянет султанчиком сам хлопок. И до самого конца лета лопнувшие коробочки будут обдирать своими сухими когтями руки сборщиков. Затем вся эта втиснутая в мешки ослепительная белизна отправится по реке, обеспечив госпоже Бубон-Лашанс состояние.

Бросив жаркое из кролика, она отодвигает рукой тарелку.

– Ну а ты чего? – кричит она на служанку. – Приведёшь мне посетителей или нет?

Через минуту появляются охотники за головами и их пленник. Псы бросаются к Кортесу с лаем и визгом.

Вглядываясь, слегка близорукая госпожа Бубон-Лашанс морщит веки и губы. Она отодвигает кресло, подходит. За ней волочится шлейф домашнего платья.

Мужчины снимают шляпы, приглаживают пятернёй сальные волосы. Они ждут её реакции. Один вошёл с ружьём.

Женщина обходит Кортеса, окружённого распалившимися псами. И говорит тихо-тихо:

– Что это?

– Мы вам его отыскали на рисовых полях у реки Купер, возле Чарльстона.

Бубон-Лашанс узнала Кортеса: однажды он пришёл к ней предлагать свои семена хлопчатника. Пользуясь внезапностью, на него надели кандалы и подарили как раба старому-доброму Гибсону, работорговцу с головой ящера. Благодаря чему ей достались целые бочки семян «Sea Island».

– Его, плута, непросто было поймать, – говорит второй.

Салливан поднялся со стула. Он шепчет хозяйке:

– Это он, госпожа. Это он.

На Кортесе длинная грязная рубаха, штаны до колен, ноги босые. Лицо осунулось, в волосах седина. Глаза потускнели, взгляд потух.

Изабелла Бубон-Лашанс оборачивается на охотников.

– Вам придётся объяснить, что этот негр делает в моём доме.

– Вы его не узнали? – спрашивает за её спиной Салливан.

– Заткнись! – прикрикивает на него хозяйка.

Человек с ружьём достаёт из кармана пожелтевший, много раз сложенный газетный листок. Разворачивает осторожно и протягивает госпоже Бубон-Лашанс.

В бегах: мой негр по имени Хлопок. На ноге из-за строптивого поведения отрублен один палец, на левой руке стоит клеймо Б. Л.

Нашедшему пятьсот долларов награды и возмещение расходов на доставку.

И. Б.-Лашанс, Луизиана.

У неё перехватывает дыхание.

– Пятьсот долларов?

– Да, – говорит человек с ружьём.

– Я не давала этого объявления.

– Что-что?

– Это не мой негр.

– Ваш помощник его, похоже, узнал.

– Он, может, и знает его, однако это не наш негр.

Бандиты переглядываются, улыбаясь во все дёсны. Вид у них жуткий. Они отскакали тысячи километров. И успели потратить часть ещё не полученной суммы.

Тот, что при оружии, забирает газетную вырезку и кладёт обратно в карман.

– Вы хотите сказать, – спрашивает он, – что кто-то заказал объявление шутки ради?

– Или, может быть, это мы сами написали в газету? – делано смеётся другой.

– Почему бы и нет? – говорит женщина.

Мужчина резко взводит курок на ружье.

– Вы заплатите пятьсот долларов, сударыня.

Кортес следит за сценой так, будто сам её сочинил. Общее замешательство, нарастающий гнев – всё идёт, точно как он и представлял себе, меся ногами грязь на рисовых полях семейства Болл, у берегов реки Купер.

Лишь одну деталь он не предусмотрел. В открытом окне он только что заметил девушку, готовую выпустить в человека с ружьём стрелу. Пальцы держат тетиву. Она оттянула её до самого уха и замерла. Кортес смотрит на неё. Он не сомневается: стоит ей разжать большой и указательный пальцы, и это крайне осложнит его план снова стать Сантьяго Кортесом и наконец покончить с Хлопком.