Борта «Нежной Амелии» в морской пене. Вода наконец отступила, но ни гроза, ни острые волны, ни ветер не утихли. Мы по другую сторону океана, в узком проливе, отделяющем остров Уайт от побережья Англии. Жак Пуссен идёт вброд к останкам судна, борясь с течением. Холода он больше не чувствует. В темноте он различает очертания сломанных мачт, которые с каждой вспышкой молнии белеют. Он возвращается спустя ровно два года. Соль жжёт губы. Он вглядывается в ночь. Ему показалось, что севернее, в заливе Портсмута, он видел огромный столб дыма.

Начиная с лета 1789 года Пуссен трижды сменил тюрьму. И сотню раз думал, что умер. В первой он не провёл и ночи. Это была Бастилия. Не успев завести внутрь, его тут же отправили в Венсен.

Пуссен сразу же понял, в чём состоит сомкнувшаяся над ним западня. Как защититься от обвинения, которого нет? Он просил объяснить ему, что он сделал. На что отвечали: такова королевская воля, «письмо с печатью», приказ о заключении…

Спустя год в Венсене в его камеру вошли два стражника. Узников перемещали подальше от Парижа, на скалу у берегов Нормандии. Пуссен прибыл туда в конце августа 1790 года, в крытой повозке со стальными прутьями. Он слышал, как над ним смеются чайки. Сквозь прутья он видел устремлённую вверх красоту монастыря на горе Святого Михаила.

Первые дни, проведённые там, наверху, ему казалось, что он оживает. Во время прогулок на террасах под открытым небом – немного солнца, в камере гуляет свежий ветерок, и красота долетает брызгами, когда мелькнёт в окне море.

Но начиная с сентября холод и сырость стали пронизывать его до костей. Гранит лип к ногам. По ночам он стучал зубами в одной влажной рубахе. И слышал, как волна бьётся о смотрящие в море скалы. Он думал о набитых золотом останках корабля, совсем рядом, у противоположного берега.

Он искал способ сбежать. Пытался устраивать засады, прячась за дверью камеры. Рыл нелепые подкопы. Пробовал затеряться вечером в одной из часовен. Обещал зубоскалящим стражникам всё золото мира.

Весной, когда по вечерам его выводили гулять на самый верх, Жак Пуссен стал поглядывать на почки на ветвях. Склон горы со стороны террас монастыря порос деревьями. Он выждал, когда этот плотный лес ниже дозорных путей зазеленеет вовсю. Тогда, одним вечером, он разбежался. И прыгнул вниз.

Двадцать человек послали шерстить подлесок. Потом, в отлив, конники оцепили весь островок. Но Пуссена нигде не было. Он так и не коснулся земли. Он выжидал, вцепившись в ветви. Сидел на вершине дерева, под прикрытием листвы. И не двигался.

Так он прождал одну ночь и один день. А потом слез на землю.

Он шёл прямо, посуху, до побережья. Когда море отступает, гора Святого Михаила оказывается в кольце песка. Он отыскал рыбаков, которые направлялись к острову Джерси, потом судно побольше, от Джерси до острова Уайт. Заплатить он не мог, зато говорил им, откуда он. Моряки любят тех, кто беседует с ними про свободу.

Прибыв на остров Уайт, он не сразу заметил дым со стороны Портсмута. Он думал лишь о полных золота развалинах старого судна, а главное – о Пегги Браун.

Когда Пуссена выслали морем в сторону Сиднейского залива, ему присвоили имя той четырнадцатилетней девушки, Пегги Браун, которая сбежала с одного из кораблей перед самым отплытием из Англии. Вернувшись же из Австралии, он познакомился с настоящей Пегги Браун, поселившейся на отмели Мазербэнк, докуда можно дойти вброд во время отлива, и они вместе прожили там, в обломках судна, весь июнь. Тогда они и решили разделить на двоих спрятанное в обшивке сокровище. Пуссен рассказал ей про преступления кока по фамилии Кук, про то, как его предал Ангелик. А ещё про Жозефа Марта. Если Пуссена не станет, он хочет, чтобы его часть сокровища перешла Жозефу.

– Запомнишь фамилию? Март, как месяц. Жозеф Март.

Думая все эти два года о Пегги, в темницах, вдали от неё, он понял, что она стала ему как дочь. Он знал, что куда легче будет смириться с пропажей сокровища, чем самой Пегги Браун.

Пуссен прошёл самое глубокое место. Песчаная отмель всё ближе. Хотел бы он увидеть в обломках свет лампы – знак, что Пегги здесь. Ветер немного стихает.

Наконец он кладёт руку на слой дёгтя с белыми ракушками. Он на месте. Он идёт вдоль борта, находит то место, где они с Пегги сняли немного золота, когда в нём нуждались. За два года убавилось совсем чуть-чуть. В таком темпе им и за тысячу жизней не исчерпать всё сокровище.

В кормовой части Пуссен находит вбитые в доски обшивки толстые нагели, заменяющие лестницу. Он тяжело карабкается на палубу. Плотник постарел. Молния озаряет идеально чистый пол, миску с кружкой в углу, сколоченную из подручных средств мебель, как в хижинах, которые строят дети. Ничего не поменялось, пока его не было. Дубовая балка нависает, лёжа на двух рогатинах, – летом они накидывали на неё парус, чтобы была тень.

– Пегги? Это я.

Небо рассекает двойная вспышка. Пуссен смотрит на дымный гриб на горизонте. Если бы он не поднимал глаз, а взглянул на приоткрытый люк, то они встретились бы с другими глазами, которые смотрят на него в щель.

Принадлежат они не Пегги Браун.

Потому что Пегги ушла перед самой грозой. Она хотела узнать, откуда тот дым на берегу. И зашла в Фишбурнский трактир, послушать, что говорят. Весь вечер она просидела там, укрываясь от дождя, перед кружкой чая.

Посетители сплошь говорили про пожар на одном из старых кораблей в глубине залива.

Последние несколько лет на этих списанных, стоящих на приколе судах отбывают наказание каторжники. Такие корабли стоят в иле, они переполнены, условия там бесчеловечные, однако охранять их проще, чем тюрьмы вдали от берега.

Пегги уснула головой на столе, разметав по нему волосы, под видения пылающего корабля с тысячей узников в утробе. Трактирщик из Фишбурна за долгие годы привык к этой бродяжке, которая платит за чай с печеньем, не требуя сдачи.

Просыпается она лишь в четыре утра, ровно в тот час, когда Пуссен карабкается на обломки «Нежной Амелии».

В трактире ещё сидят несколько человек. Один только пришёл. Его не заткнуть. Он говорит про пожар так, будто сам был там. Поджёг судно один известный узник, которого остальные каторжники боятся до ужаса. У него есть своё небольшое войско, которое его слушается, но до сих пор ему не удавалось сбежать.

Рассказчик прибыл прямиком из Портсмута. Он знает всё в подробностях. В дальнем углу зала Пегги складывает стопочкой монеты, чтобы заплатить за чай.

– Кончай уже свой рассказ, – говорит трактирщик, – и разойдёмся спать.

– Тот преступник не предупредил никого из своих. Они, наверное, сгорели первыми. Огонь занялся, когда стемнело. Все они спали на дне трюма, когда их главарь сбежал.

– Ты хорошо осведомлён, – говорит другой посетитель. – А здесь тебя не знают. Не ты ли тот самый беглец?

Те, кто остался, вскрикивают для большей жути. В такой час, ночью, да ещё в грозу, подобные разговоры любят.

– Нет, – говорит рассказчик, – я не он. Похоже, он был среди тех, кого много лет назад сослали в Австралию. Он вернулся, но, когда прибыл, его заперли на этом старом судне…

– Ну и? С чего нам знать, что это не ты?

– Кожа у него тёмная. Это бывший кок, и зовут его Кук.

– Кук? – переспрашивает голос из самого угла.

Все оборачиваются на Пегги Браун.

Она бежит к двери.

Жак Пуссен ничком распластан по палубе. Габриель Кук успел сломать ему ногу кряжем, который держит двумя руками.

– Я посмотрел, – улыбается Кук. – Всё на месте, вся обшивка. Почти ничего не пропало. Как будто ты смирно дожидался меня тут вместе с золотом.

– Где она? – спрашивает Пуссен.

Габриель Кук стоит над ним, пухлый и жизнерадостный. Он почти не изменился.

– О ком ты?

– Ты знаешь, о ком, – отвечает Пуссен. – Что ты с ней сделал?

Он ползёт по доскам палубы. Кук уже убил его сына Антонио в порту Ла-Рошели. Где теперь Пегги Браун?

Пуссен предупредил её, что Кук – единственный, кто знает, где сокровище. Он думал, что тот мёртв, но всё равно велел Пегги быть начеку.

– Где она? – повторяет Пуссен.

Ветер свистит в обломках судна. Стучит оторванными досками. Пуссен пытается ползти, но безуспешно. На вторую ногу обрушивается удар. Взвыв, он переворачивается на спину. На сей раз Кук занёс дубину над его головой и вот-вот размозжит ему череп.

Вдруг, следом за двойным раскатом грома, раздаётся треск.

Когда позже Пегги Браун забирается на палубу, она обнаруживает раздавленное балкой безжизненное тело. Она подходит, заглядывает в лицо. Он уже не дышит. Пегги не знает этого человека.

Вспышки и ветер прекратились. Слышно только, как стучит по дереву дождь. Пегги сидит в темноте на коленях, возле тела.

– Это Кук, – доносится откуда-то спереди, тоже с палубы.

Пегги Браун встаёт. Она ступает медленно, пытаясь понять, откуда идут стоны.

– Это не я, – раздаётся снова. – Я никого не убил. Балка сама упала на него сверху.

Она находит Пуссена. Он вернулся.

– Это не я, – повторяет он. – Это ветер. Я никого не убиваю.

У него больше нет сил шевелиться. Он смотрит на Пегги Браун, прикрыв одно веко.

– Пегги.

Она здесь. Живая. Его подруга жива.

Последнюю угрозу унёс ветер.

Пегги Браун берёт его руку.

Пуссену хочется смеяться. Теперь у них много времени. У него раздроблены обе ноги, но он дышит. Он свободен. Он ещё встанет.

Эта девочка будет ему семьёй. Он больше никуда не уйдёт. Он увидит, как она растёт, словно его дочь. Они заживут в «Нежной Амелии», вдали от мира, от которого их защитит их сокровище.