Тот же день в последних числах мая в Нью-Йорке полночь. Альма ведёт Дымку. Альма знает здесь все пути. Она живёт в этом городе уже полтора года. Ей нравится сдерживающая застройку последняя линия огородов между Бродвеем и рекой Гудзон, там, где несколько лет назад город горел.

Вода доходит Дымке до коленей. Шагая, она высоко поднимает ногу, как цирковая лошадь. Вдали, по ту сторону тёмной воды, горят огни. Возможно, это рыбаки или лачуги Нью-Джерси. Кажется, будто они светятся посреди озера.

Альма остановилась. Она смотрит на лодку между трёх яблонь, неподвижно держащуюся на воде. Дымка стоит смирно. Она уже видела такой потоп как-то осенью, когда только попала в этот город.

Альма вдруг вспоминает слова своего друга, Сантьяго Кортеса, торговца какао и хлопком, с которым она много месяцев колесила по дорогам Луизианы. Он рассказывал, что ему доводилось по нескольку лет не путешествовать, но всегда находился знак, который говорил ему, что пора.

Всё просто. По его мнению, если какое-то событие успевало случиться дважды, значит, время пришло. Серьёзная болезнь, сильный буран, потеря друга, пожар… Если мы позволяем подобному повториться два раза в одном и том же месте, значит, мы слишком там задержались.

Альма, смеясь, возражала Кортесу: для неё всё наоборот. Её счастье было в том, как всё постоянно повторялось в их укромной долине Изейя. От периодических засух, рождений, лихорадок, небольших землетрясений уходить им совсем не хотелось. В том, что всё возвращается, и гнездилась жизнь. Такова была единственная мечта народа око, в их бесконечном бегстве от охотников за невольниками.

– Значит, – отвечал Кортес, – я ещё не нашёл того, что ищу.

С конца прошлой зимы Альма думает о его словах. Здесь хватает того, что она пережила дважды. Она застала два наводнения, два пожара в пекарне при булочной, два падения с лошади. Дважды ей казалось, что она узнала Лама в толчее на рынке, и дважды она разочаровывалась. Дважды спасала Сирим, когда та чуть не тонула. Дважды теряла Дымку в снегу. Дважды резалась ножиком, который одолжил ей Туссен. Дважды была прикована к постели на месяц. Двое мальчишек, дрожа, признались ей в чувствах. И одинаково улыбались и морщили нос, стараясь сдержать слёзы, когда она как можно деликатнее дважды ответила «нет».

И тогда Альма вспомнила, что, как Сантьяго Кортес, ещё не нашла, что искала.

Дымка наконец-то идёт посуху. Они минуют тихие улицы. Альма привязывает её перед кирпичным домом. Гладит по храпу и идёт в одиночку по проходу во двор. Она знает, что скоро, странствуя по дорогам, будет жалеть об этом уютном запахе, витающем вокруг булочной Саванны. Она входит в кухню.

– Альма! Ты не спишь?

Руки Сирим спрятались в хлебном тесте. На ней слишком длинный фартук. Три цыплёнка превратились в толстых куриц, которые толкутся вокруг, подворовывая муку. Сирим отпихивает их. Птицы ждут, пока босая нога чешет им шеи, и снова идут на приступ.

– Помоги, – говорит Сирим.

Альма берёт кувшин с водой. Слышно, как за стеной трудятся поварята. Кто-то чистит щёткой кирпичную печь.

– Лей как следует.

Сирим выросла. Ей теперь двенадцать, но в лице уже угадываются будущие черты. Она защипывает края теста, смоченные тёплой водой. И спрашивает Альму:

– Где Дымка? Ты что, никогда не спишь? Я думала, тебе завтра дежурить на печи в пять утра. Дождь кончился? Саванна говорит, ты недосыпаешь.

Обе знают, что будет дальше. Сирим продолжает говорить обо всём подряд, сквозь ком в горле.

– Из-за дождя тесто плохо поднимается. Четвёртого июля будет бал. Знаешь, что я наконец-то научилась плавать? Зачем ты переподковала Дымку?

Она отпихивает курицу, но уже мягче.

– Нафан опять заходил. Искал тебя. Он стрижёт на Дюк-стрит, возле синагоги. Говорит, когда-нибудь у него будет своя лавка. Просит, чтобы я сказала ему, какие ты любишь цветы. А что такое синагога?

Слышно, как стучат по полу клювы, как вздыхает тесто, переваливаясь на доске.

– Альма, я… – говорит наконец Сирим, – я останусь.

– Я знаю.

– Когда я жила у капитана Харрисона, мне было так одиноко, что я не знала, существую ли. Здесь мне хорошо. Когда с утра открываю глаза, мне не страшно.

Она вытирает глаза локтем, теперь они в маске из муки.

– Я хочу остановиться, – говорит Сирим. – Остаться здесь, навсегда.

Она плачет. Тесту не нужно больше ни соли, ни воды.

– Но я хочу остаться с тобой.

– Я тоже, – говорит Альма, – но ты уже нашла, что искала.

Она поднимается наверх, за сумкой. Кладёт туда добытую Саванной бумагу, которая подтверждает, что она из свободных граждан. Альма посмеялась над ним. Чтобы доказать это, ей ни разу не были нужны бумажки.

Это в самом её имени.

Когда она спускается, Сирим ждёт на улице, с Дымкой.

– Что мне сказать Саванне?

– Пусть отдаст тебе, что я заработала за май. А мне? Что мне сказать Ламу?

– Что жизнь долгая и я проведу её здесь. Он может найти меня в «Саванна Бейкери», Голденхилл-стрит, Нью-Йорк.

Альма взобралась на Дымку с сумкой и луком. Да, когда мы на одном месте, для других мир не такой бескрайний. И они могут нас найти.

Альма не решается двинуться в путь.

Сирим обнимает её за ногу.

– Куда ты? – спрашивает она.

– В Луизиану.

– Не забудь меня, хорошо?

Альма наклоняется, целует её в лоб.

– Ни за что.

Обе плачут. И никак не могут расстаться.

Чтобы помочь им, Дымка шагает в сторону и самоотверженно мчится со двора. Она несётся галопом к затопленной пристани, сворачивает налево. По тому, как упёрлись в бока колени, она чувствует, что Альма обернулась, чтобы в последний раз взглянуть на Сирим.

В тот же час значительно южнее, в Каролине, мужчина вслушивается в ночной шум. Он лежит в пахнущей холодным дымом хижине. Вокруг неё, подальше от рисового поля, выстроились в тени ещё двенадцать таких. Здесь мужчину зовут Хлопком, хотя его настоящее имя – Сантьяго Кортес. Он уже четыре года трудится на плантации Болл. То, что он ещё жив, – чудо. Когда-то он был одним из самых именитых купцов в городе Санто-Доминго на испанской части острова Сан-Доминго, но здесь этого никто не знает. Его называли принцем какао. Весной 1787 года его продали на эту плантацию у реки Купер в Южной Каролине как раба.

Лёжа на циновке у глиняной стены, Кортес вслушивается в приближающиеся голоса. И смеётся, один, в темноте. Он так давно ждал этой минуты. От света факелов по телам лежащих рядом забегали светлые мушки. Дверь в хижину распахивают с ноги. Дети резко просыпаются. Мужчина с факелом ходит по хижине, светя в лица. Кортес узнал остановившегося над ним надсмотрщика Уолкера.

– Хлопок!

Уолкер хватает его за рубаху и поднимает на ноги. Затем ведёт за собой, переступая через дремлющие тела.

– Вот он.

Перед дверью ждали трое. Один приседает, светит на левую ногу Кортеса.

– Тот самый.

Уолкер тоже опускается. На ноге у Хлопка не хватает одного пальца.

– Это ещё ничего не значит, – оправдывается Уолкер. – Он его здесь потерял. Когда он прибыл, все пальцы были на месте.

Второй задирает у Кортеса рукав.

– А это что?

Он показывает на две литеры на руке:

– Б. Л., Бубон-Лашанс.

– Я их не замечал, – говорит Уолкер. – Никогда не видел у него этих букв.

– В грязи разглядеть сложно, – говорит тот, что в форме с серебряными пуговицами.

Он достаёт из кармана сложенную газетную вырезку, разворачивает и читает:

В бегах: мой негр по имени Хлопок. На ноге из-за строптивого поведения отрублен один палец, на левой руке стоит клеймо Б. Л.

Нашедшему пятьсот долларов награды и возмещение расходов на доставку.

И. Б.-Лашанс, Луизиана.

– Точно он, – говорит полицейский. – Он сбежал с плантации под Новым Орлеаном, и эти двое господ доставят его к собственнице.

– Говорю вам, мой хозяин купил его в Чарльстоне за большие деньги, – возражает надсмотрщик.

– Он сбежал или был похищен. Так что покупка силы не имеет.

– А ты что молчишь, Хлопок? – спрашивает Уолкер. – Ну? Скажи-ка, что выращивают в Луизиане, в имении Бубон-Лашанс?

– Хлопок, – отвечает Хлопок.

– Видите? Точно он, – повторяет мужчина в форме.

– Как вы узнали, что он здесь?

– Объявление появилось в «Саус Каролина гэзет», я вам его показывал.

– Но почему вы пришли именно к нам?

– Этим господам прислали анонимку.

Он показывает на господ с честными лицами охотников за головами. Много грязи, мало зубов.

– Там было написано, что Хлопок в имении Болла, на реке, – говорит один из них. – У него есть свои вещи?

– Нет, – говорит Уолкер.

– Тогда прощайте.

Они утаскивают его за собой.

Несколько минут спустя Кортес на рыжей лошади, за спиной одного из разбойников. Второй едет сзади, с ружьём на ремне. Они дали полицейскому пару банкнот за услугу и рысью удаляются по дороге.

Кортес смотрит на луну. Ветер пьянит его. Вот уже много месяцев он готовил свой побег и свою месть. И знал, что права на ошибку нет. Слишком много он повидал беглецов, которые возвращались мёртвыми или с обезображенным лицом. Сложнее всего было в одиночку вырезать на руке ночью буквы «Б. Л.», как Бубон-Лашанс.

Охотники перекрикиваются, скача друг за другом.

– Думаешь, у Хлопка правда не было вещей?

– Может, надсмотрщики себе оставят. Не знаю.

Кортес молчит. Они правы. У него почти ничего не было: две рубахи, одни сменные штаны. Раньше ещё было немного сбережений. Но несколько недель назад он их потратил на объявление в «Саус Каролина гэзет», которое его оговаривало.

Лошади замедляют шаг. Их ждёт долгий путь до плантации Лашанс. Месть уже в пути.