Два часа спустя Амелия стоит за письменным столом в усадьбе «Красных земель» и пробегает исписанный плотным почерком разворот учётной книги. Дата стоит в левом верхнем углу: 25 мая 1791. Цифры выстроились списком, по временам года, итоговые суммы жирно обведены в кружок. Это счета за последние несколько лет. На столе лежат открытыми ещё три такие книги и отдельный листок с её собственной подписью: договор.

Договор был заключён с маркизом де Бельривом в присутствии нотариуса, мэтра Шлёпа, ровно два года назад. Это было в Версале, накануне лета 1789 года: 25 мая. Амелия брала в долг триста тысяч ливров, обязуясь вернуть маркизу через два года четыреста пятьдесят. В случае неуплаты ему передавались «Красные земли», в качестве утешения.

Пятьдесят процентов за два года выглядят как грабёж средь бела дня, но Амелия согласилась. Она знала, что на тот момент другого выхода не было. Эта сумма нужна была ей, чтобы спасти имение.

Сегодня – час расплаты. Могла ли Амелия справиться лучше? Она, как и рассчитывала, засадила кофе пятьдесят квадратов земли. И продолжала собирать урожай тростника с участка вдвое больше. Если бы не долг Бельриву, у неё было бы одно из самых прибыльных имений на острове. За первый год она получила сто пятьдесят тысяч прибыли и сто сорок – за второй. Она отправила Бельриву очаровательное письмо с просьбой об отсрочке до Рождества. С обязательством и за этот срок уплатить проценты. Письмо выражало уверенность в том понимании, которое Бельрив не преминет проявить. Она уповала на его «подельчивость» и «мягкосердие».

Эти два слова, возможно, оказались сложноваты. Наверное, он принял их за оскорбления. Как бы то ни было, перед Пасхой маркиз прислал короткую записку, в которой говорил, что договор пишется для того, чтобы его исполняли. Торговаться было бы недостойно для человека его происхождения и положения. Он – благородный человек и держит своё слово, тем более в отношении дамы. Так что ни дня прибавлено не будет.

В тот день она поняла, что старик Бельрив вовсе не хочет, чтобы она отдавала долг. Он хочет заполучить плантацию. Со всеми рабами, скотом, землёй, средствами производства он приумножит вложения в четыре, а то и в пять раз.

Амелия отходит от стола. Она не знает, что будет дальше. Помимо выручки за два года, у неё есть тридцать тысяч ливров. Итого ей не хватает шестидесяти пяти тысяч. В договоре мэтра Шлёпа уточняется, что на оплату у Амелии Бассак есть три месяца, считая с сегодняшнего дня. То есть до 25 августа 1791 года.

Амелия Бассак не сложила оружие. Она приняла несколько решений. Во-первых, она произвела опись своих личных вещей. Если продать всё, включая мебель, пианино, книги и остальное, прямо не относящееся к производству, она может выручить тысяч двадцать.

Она оставит лишь матрас и два платья.

Затем Амелия готовится ко второй жертве.

Несколько недель назад она получила письмо от Жюльена Делиза. Молодой человек писал, что случайно на портовом торге в его городе Кап-Франсе ему довелось попробовать щепотку необычайно белого сахара. Ему сказали, что эти бочки с сахаром пришли из Жакмельского региона, а если точнее, из «Красных земель».

«Красные земли». Эти слова пробудили во мне воспоминания, и так выходит, что я часто думаю о Вас, или, точнее, о Вашем кофе, который, как я слышал, хорошо взялся на Ваших холмах. Что для меня бесконечное облегчение, поскольку я чувствовал вину в том, что не отговорил Вас тогда от этой задумки, хоть мне и кажется, по двум нашим встречам, что для того, чтобы отвадить Вас от принятых решений, нужно иметь силу неизмеримо больше моей.

Он продолжал, возвращаясь к сахару, что у него есть хорошие покупатели для такого товара, но, к несчастью, он не в состоянии заплатить Амелии за него выше обычной цены, так что постоянные заказчики «Красных земель» его обойдут, однако он всё же подумал предложить ей следующее:

Я мог бы уже сегодня заплатить Вам сорок пять тысяч ливров за сахар, который Вы произведёте в конце года. Для меня выгода будет в том, что я плачу по нынешней цене, надеясь, что она возрастёт, и я от этого выиграю. Для Вас выгода будет в возможности обратного, а также в том, чтобы уже сейчас получить деньги и пустить их на новые улучшения в имении «Красные земли» которые, насколько мне известно, Вы активно проводите.

Всё письмо было написано тем же взволновавшим Амелию тоном. Весь вечер она читала и перечитывала это торговое предложение, словно стихи.

На некоторых фразах она особенно задерживалась:

Разумеется, я пойму, если Вы отвергнете моё предложение. Вкусив тем утром белого сахара, я, возможно, утратил ясность в суждениях и поверил на миг, что могу надеяться на то, что предназначено не мне.

Или:

Если решите не отвечать на моё письмо, я не стану настаивать, однако Вы не сможете запретить мне жить в нетерпеливом ожидании Вашего ближайшего урожая.

Письмо было подписано: «Жюльен».

Ночью Амелия прокручивала в голове все эти слова, находя в них разные глубины и подтексты и всюду – чуткость, какой она за свою жизнь ещё не встречала.

Сегодня она читает письмо иначе. Она просто-напросто вынуждена принять его предложение. Она сделает вид, что хочет таким образом отблагодарить его за качество доставленных саженцев. Он ни в коем случае не должен думать, что ей нужны деньги. Она слишком горда для этого.

Когда она получит эти сорок пять тысяч, ей останется найти ещё девяносто пять. И Амелия Бассак знает, что ради этой суммы ей придётся сделать то, чего она поклялась не делать…

Снаружи стучат, у распахнутой двойной двери на веранду.

Амелия закрывает лежащие перед ней учётные книги.

В комнату входит Авель Простак. Шляпу он держит в руке.

– Мадемуазель Бассак, вы говорили, можно подходить к этому часу.

– Не сегодня, Простак.

– Я коротко.

– Не сегодня.

– Я увольняюсь от вас, сударыня. Я получил письмо от сестёр, и я им нужен. Я вернусь назад, после стольких лет.

Амелия не смотрит на него. Она заметила, что Авель с самого прибытия откладывает деньги.

– И где ваши сёстры?

– На острове Ре.

– Они подождут ещё немного.

Амелия завидует сёстрам, у которых есть брат, когда они в беде.

– Они и так уже долго ждали, – говорит Авель.

– Вы уедете в августе, Простак. Когда отожмут весь тростник. Вы нужны мне ещё на три месяца. Вы ведь не против?

– Мадемуазель…

– Вы ведь и правда не против, верно? Кстати, а где Крюкан?

– Он занят. Там возникло одно затруднение с…

– Прекрасно. Мне даже лучше попросить об этом вас. Помните того человека из Кап-Франсе, который хотел забрать у нас привезённого из Франции негра?..

– Да.

– Он управляющий Лазаря Бартоломея Гарделя, на Большой Реке.

Простак дрожит. Он уже очень давно не слышал о капитане.

– Вот уже несколько месяцев Гардель хочет купить у меня трёх рабов, за любую цену. Жюльетту, её маленькую дочку и того парня, о котором я говорила… Как его зовут?

– Жюстен.

– Ну вот. Этих троих. Вы наведаетесь к Гарделю в бывшее имение Прасленов, скажете ему, что я подумала и, возможно, продам ему всех трёх.

– За сколько?

– Сто тысяч французских ливров.

Глаза у Простака размером с блюдце.

– Сто тысяч?

– Пусть готовит деньги.

– Почему сто тысяч?

– Такова моя цена. Он сможет забрать их в конце августа, двадцать пятого числа.

Она ещё не знает, когда маркиз де Бельрив пошлёт к ней кого-нибудь за долгом. Но если посланец приедет раньше, она заставит его ждать до последнего дня.

– Мадемуазель, я должен сказать, насчёт Жюстена…

– Что такое с Жюстеном?

– Он сбежал с общественных работ. Крюкан поймал его у реки.

– Где он сейчас?

– В лазарете.

– Почему?

– Крюкан его поучил.

Амелия выходит из дома. Уже стемнело. Она направляется к хижине, которая служит лазаретом. По пути она наталкивается на Крюкана, который моет у колодца руки и лицо. В свете стоящей рядом лампы вид у него утомлённый.

– Что происходит, Крюкан?

– Один из ваших негров сбежал с работ.

Крюкан смотрит на неё, вытирая лоб рукавом. Чего она так на него хмурится? Уже который месяц эту мелкую Бассачку не интересует, как обходятся с рабами. Её заботят только прибыли.

– Больше он точно не будет бегать, – говорит Крюкан.

Амелия бежит к лазарету. Если с Жюстеном что-то случится, она потеряет единственный шанс спасти имение.

Она не догадывается, что Крюкан вредит её интересам куда серьёзнее, и уже почти два года. Если бы он не срывался на Суме, не отсылал его подальше, тростник на полях «Красных земель» рос бы толщиной с деревья на холмах и был бы пропитан соком, как губка. Урожаи удвоились бы, а с ними и прибыль. Кофе цвёл бы дважды в год. Отовсюду бы съезжались поглядеть на это чудо. Долг Бельриву она отдала бы ещё год назад. Но обо всём об этом Амелия не догадывается.

Она останавливается перед дверью хижины.

Изнутри доносится свистящее дыхание. Она не решается войти, закрывает глаза, слушает ещё. Он жив, большего Амелия знать не хочет. Она уходит.

В лазарете Сум лежит на земле, его ноги зажаты между двух длинных железных прутьев, как будто он в силах убежать. Руки Лилим лежат на разодранной коже брата. Крюкан посыпал раны перцем с солью.

В темноте Нао и великан с отрезанным ухом дежурят подле него.

– Не бойся, – шепчет Нао Суму. – Мы уйдём позже.

– Я тоже остаюсь, – говорит великан за её спиной.

– Нет, – возражает Нао. – Всё готово. Нож спрятан на холме. Они тебя ждут. Уходи в горы.

– А дочка? – спрашивает великан.

– Кто вылечит Сума, если ты уведёшь Лилим?

– Я хотел сперва убить Крюкана.

– Уходи без оглядки.

Она не думает о лесах, через которые они должны были бежать сейчас навстречу свободе. Она думает о двух своих детях, которые перед ней. Втроём они – собранная вместе половина семьи.

Где же ещё трое?

Её муж Мози спит в гамаке под палубой корабля, который вышел из Картахены в Новой Гранаде в сторону Сан-Доминго, сперва долго петляя по устью реки Заир.

Лам сидит у костра в горах. И лезвием серпа выстругивает стрелы, целый ворох.

Альма – на спине Дымки, в Нью-Йоркской ночи.

Нао слышит лёгкий шорох возле двери. Она держит Сума за руку. И знает, что великан ушёл.

Без него Нао острее не хватает тех, кого она любит. Вдруг ей жутко хочется прижаться к Мози. Она хочет как следует прочувствовать эту нехватку, чтобы та выела внутри неё полость. Альма, Лам, Мози. Благодаря этой пустоте, этой выжженной полости она всё ещё жива там, внутри, и благодаря ей они однажды вернутся. Ничто не живо так, как то, чего не хватает.