В октябре 1789 года последние кофейные саженцы нашли своё место на свежерасчищенных склонах «Красных земель».

Опрометчивое предприятие. Сто тысяч трёхлетних кустов посадили в землю, когда на ветках уже были ягоды. В соседних имениях, глядя на это, перешёптываются, что саженцы не переживут зимы. Никто не сажает трёхлетние кусты кофе! Однако ничто не сгорело от декабрьского солнца. Урожай скромный, но кусты живы.

Тысяча семьсот девяностый год начинается россыпями кофейных зёрен, которые сохнут на расстеленных под солнцем циновках среди жёлтой прерии. В феврале природа чуть замедляет ход. Ночи прохладные, земля твёрдая. Время идёт.

Весной земли на холмах белеют, погребённые под цветками кофе, а ниже уже зеленеет тростник. Вода исправно течёт на мельницу, вращающуюся без остановки. Запах варёного сахара мешается со спускающимся с холмов жасминовым ароматом цветущего кофе. Небо тоже белое. Надвигается лето. Оно обещает быть знойным, так что тростник спешат отжать как можно скорее. Дранка на крышах хижин трескается от жара.

К августу 1790-го дождя не было уже три месяца, однако последний квадрат тростника уже убран, отжат, выварен, прокипячён ещё раз и розлит по глиняным формам. Недели идут медленно. В садах готовят землю под рис и батат. Точат колья для коровьего загона. С началом мощных сентябрьских ливней телеги, гружённые бочками сахара, продавливают на дороге из «Красных земель» трёхфутовые колеи. Мулы увязают чуть не до брюха. Крыши домов чинят. Пользуясь тем, что земля раскисла, несколько квадратов засаживают новым тростником. Возвращается осень, вновь румяня ягоды кофе. Ветки ломятся от них. Второй урожай поспевает раньше срока. Он щедрый. С каждых четырёх футов собирают килограмм ягод. Всё Рождество из них достают зёрна.

Январь 1791-го. Идёт прополка, в сахароварне чинят меха́, вырубают последние участки леса. Один из мулов умирает от столбняка. Жаль, потому что в апреле воды становится мало и на несколько дней приходится вернуться к мельнице, которую крутят животные. Тростник начали убирать ещё с февраля. С конца апреля по конец мая – всё та же гонка против времени и непогоды. Всегда найдётся участок, где тростник ждать не может. То он начинает рыжеть, то вдруг оказывается, что его посадили уже полтора года назад и нельзя терять ни дня, или же на мельнице простой и срочно нужен свежий тростник. Её нужно кормить постоянно.

В предпоследний майский день 1791 года в пять часов пополудни Нао стоит между рядами белеющих кофейных деревьев. Она роет канавку для будущих дождей. Пока что земля ссохлась, и мотыга вонзается в пропечённую почву с лязгом топора. На спине у Нао привязана Лилим. За ней ещё дюжина человек работает в колоннах. Великан с отрезанным ухом неподалёку.

Дело в том, что в этом чудном рассказе из учётных книг «Красных земель», где последние девятнадцать месяцев пролетели как хоровод времён года, сменяющих друг друга работ и дней, не хватает пары деталей. Умирающих за трудами мужчин и женщин, осенних эпидемий, болей в животе по утрам, гниющих ран от хлыста, отчаяния тех, кого только купили в Порт-о-Пренсе на замену пропавшим, кошмаров среди ночи, неродившихся детей, криков, тишины, лихорадки у мужчин и женщин, болезней, тех, кого уже вырвали из родной земли и кого будут спешно искать по трюмам судов к первому урожаю кофе.

Страдание – единственное топливо для этого крутящегося с утра до вечера механизма. Оно горит под чанами, рубит тростник, вспахивает землю. И если бы не тяготы, не страх, то этот холм, от скалистой вершины до берегов реки Госселин, был бы покрыт девственным лесом, полным птиц.

Великан незаметно приблизился к Нао. Он мотыжит землю между рядами кофе, стараясь не привлечь внимания надсмотрщика Гаспара, который сидит под деревом на краю поля и курит трубку.

Они работают молча, чуть оторвавшись от вереницы рабов.

– Я проверил под пнём, наверху, – говорит великан. – Нож и мачете на месте. Выходим сегодня вечером.

Нао кивает. Великан смотрит на неё.

– Не боишься?

– Я только за Сума боюсь.

– Он знает?

– Я объяснила ему перед уходом. Глаза у него загорелись.

– К вечеру он вернётся и уйдёт с нами.

– Крюкан покоя ему не даёт.

Всё началось после того, как Крюкан отнял сад, где Нао, Сум и великан творили чудеса. Когда они покинули тот клочок земли, уступая место управляющему, на следующий же день вся растительность полегла в грязь. Тыквы гнили прямо на стебле. Крюкан решил, что они отравили землю. Но настоящая отрава – он сам и его нечистые руки.

С того дня управляющий принялся мстить. Он понял, что лучше всего отыгрываться на Суме, так как в разгар уборки урожая «Красные земли» не могут лишаться ни силы великана, ни труда той, кого называют Жюльеттой. В то время, как от рук Сума не было никакого проку.

Так что уже полтора года он посылает Сума вместе с другими рабами, которых хочет наказать, в наряд, как того требуют с землевладельцев. Каждая плантация должна выполнить квоту по обязательным работам на благо района Жакмеля. С самого утра Сум отправляется мостить дороги, поднимать мосты. За главных – солдаты, они часто меняются. Их раздражает его немота и слишком нежный взгляд. Они бьют его. Вечером Нао даже не может его обнять. Знает, что ему будет больно. Чтобы снять прилипшую к коже рубашку, уходят часы.

Сум спит на боку, в углу хижины. Только Лилим позволено подходить к его спине, чтобы унялась боль.

Из-за страданий сына Нао и решилась. Великан давно говорил ей, что сбежит, как только она будет готова бежать с ним. Куда идти, он знает: в горы на севере. Две недели назад она согласилась. Они ждут сегодняшней почти безлунной ночи, чтобы уйти вместе с Сумом и Лилим.

Чуть дальше, под деревом, надсмотрщик Гаспар встаёт на ноги. Он вскакивает на свою лошадь. И едет к ним, огибая ряды белых цветов.

– Сум должен успеть вернуться, – шепчет великан Нао.

– Он знает, что мы уходим, как стемнеет.

Лошадь Гаспара протискивается между кустами кофе.

– Почему ты с дочерью? – спрашивает надсмотрщик.

Лилим спит у Нао на спине. Ей четыре года и два месяца. Она уже слишком тяжёлая, чтобы её так носили. Но Нао хочет держать её при себе. Чтобы быть уверенной: она не станет убегать снова, иначе не получится уйти.

– Она болеет, – отвечает Нао.

Гаспар внимательно разглядывает женщину с дочерью. За четыре года малышка ни разу не болела.

– Из-за неё ты работаешь медленно, – говорит он. – Остальные давно ушли вперёд. Чтобы завтра я её не видел.

– Вы не увидите её завтра, господин надсмотрщик. Вы больше никогда её не увидите.

Меньше чем в часе от них на горе есть скалистый гребень, который спускается к морю. Очень красивое место. Внизу на изумрудной воде виднеются две шлюпки. Они кажутся совсем крошечными. Должно быть, в соседнем заливе спрятался корабль. А может, это те лодки, на каких до начала июня ходят на детёнышей кита, или ямайские охотники на черепах.

На горе двое бригадиров присматривают за дюжиной рабов, которые ломают красный камень и складывают его в кучу. Сум склоняет голову. Он носит камни с такой невероятной осторожностью, будто их выдули из стекла. Он работает с рассвета, без отдыха. И очень внимателен. Сегодня ему нельзя получать ударов. Ночью понадобятся все его силы.

Сум думает о том, что сказала ему мать. О свободе, которая их ждёт. Но тут же отгоняет эту мысль как можно дальше, чтобы не будить мету садов, чтобы под его ногами не проросли леса. Время от времени он незаметно выбрасывает камень, который от его пальцев покрылся зеленью. Он сосредотачивается на простом: выполнять работу, вернуться к темноте.

Когда мысль о свободе начинает свербеть, он старательно представляет что-нибудь мрачное, заглушая мету садов. Например, что Нао с великаном и Лилим уходят без него, что они про него забыли. Пугает себя. Глядит на запад, поверх моря. Солнца не видно. Успеет ли он вернуться в «Красные земли» вовремя? И как узнать, который час?

Он продолжает работать. Бегает с камнями в руках. Он должен думать лишь об одном: вернуться вовремя, чтобы сбежать с матерью и сестрёнкой.

И вдруг Сум останавливается, хотя света ещё много.

Он стоит неподвижно, подняв голову. И смотрит на небо. Камень выскальзывает у него из рук, падает на землю. Он не может пошевелиться. Низко, в ещё светлом небе, он увидел нечто. Тонкий белый серп, выгнувший спину навстречу голубому морю. Сум стоит, открыв рот, на глаза наворачиваются слёзы. Это луна.

А если взошла луна, значит, он опоздал. Они, в «Красных землях», должно быть, уже ушли. Сейчас – то самое время. Он начинает спускаться по склону, напрямик, туда, где плантация.

Бригадиры окликают его, но Сум не меняет курса. И оборачивается, лишь чтобы с тревогой взглянуть на луну. Рабы перестают ломать камень. Красная пыль оседает на коже. Надзиратели кричат, стреляют в воздух. Они не могут оставить из-за беглеца других рабов. И, глядя, как скала скрывает Сума, не могут помешать ему исчезнуть.