Весь город – строительная площадка. Это молодая столица Соединённых Штатов. Три месяца назад президент Вашингтон дал здесь присягу на Библии. За время двухдневной стоянки Альма и Сирим отважились побродить по улочкам. Но они не отходят далеко от «Франклина», стоящего у причала, которым заканчивается улица Голденхилл. Чтобы не потеряться, они заучили названия всех местных улиц. Они не хотят, чтобы их здесь забыли.

Экипажу нужно было заполнить таможенные документы, выгрузить корреспонденцию. Капитан «Франклина» предупредил, что, как только судно будет готово, он никого ждать не станет. Кораблю нужно пополнить запасы пресной воды, немного починить мачты, и только тогда он сможет идти на юг, в Вирджинию, последний пункт перед возвращением в Бордо. Если удастся сделать круг быстрее, чем за сто двадцать дней, капитан принесёт своему хозяину шестьсот ливров премиальных. И надеется, что половина достанется ему. Пока это ещё возможно. «Франклин» вышел из Бордо 19 июля, а сейчас 30 августа.

Час назад Альма вернулась на корабль вместе с Сирим, которая купила на крытом рынке неподалёку трёх цыплят. На этот раз они отчалят. Обе стоят на носу. «Франклин» пришвартован у одной из набережных, у полузапруды, которые сооружают в устье Ист-Ривер вдоль южного берега Нью-Йорка. Матрос отдал первый швартов. Сирим играет с цыплятами на мокрых досках. Она делает им лабиринт из тросов. Стоящая возле Альма смотрит на кирпичные дома, ни кишащую людьми набережную. Местные жители гуляют здесь в воскресные дни.

Над её головой начинают отвязывать лини, которыми паруса были притянуты к реям. Паруса оставляют болтаться свободно, чтобы они не брали ветер. Капитан отдаёт приказы. Манёвры задерживаются из-за парома с Лонг-Айленда, который причаливает к понтону слева от них. Битком набитое судно ползёт медленно. На борту пешие пассажиры, повозки, животные.

Альма думает о том, какой путь предстоит им до Луизианы. После того как их высадят в Норфолке, нужно будет ехать по земле. Их ждут недели пути. А когда они доберутся до хлопковых полей, до плантации Лашанс, начнётся другая история. Нужно будет отыскать след Лама и больше не упускать его. Только этого дня Альма и ждёт: она хочет наконец поставить ногу туда, где ступал он.

– Смотри, – говорит Сирим, сидя рядом на корточках.

Цыплята перестали пищать. Они признали её за мать.

– Хочешь подержать? – спрашивает Сирим у Альмы.

Вдруг она спрашивает, умеют ли цыплята плавать.

– Когда отчалим, я спрячу их в кармашки, на всякий случай.

Альма смотрит на паром в ста метрах от них, из которого выгружаются пассажиры. На пристани что-то творится. Как будто потасовка.

– Я дам тебе одного на ночь, – продолжает Сирим.

Сирим была бы рада остаться здесь насовсем. Ей нравится этот город, где каждая улица с двух сторон кончается водой, по которой плывут корабли. Наконец-то она может путешествовать, не сходя с места.

Она поднимает голову, закрываясь рукой от солнца. И озирается. Альма пропала.

– Куда она? – кричит капитан. – Мы тебя ждать не будем!

Альма на доске, перекинутой с борта корабля на сушу. Навстречу по ней же бегут последние матросы. Они забросили на палубу оставшиеся швартовы.

В центре оживления на набережной – тележка с мешками. Альма пытается пробиться сквозь толпу. Слышит впереди крики и ржание.

Кажется, все рады такому развлечению. К зевакам прибавляется вереница сошедших с парома путешественников. Толпа ещё долго не редеет, хотя всё и закончилось. Альма не может протиснуться вперёд.

Когда же она наконец преодолевает затор, ничего уже нет.

Она бежит прямо. Улица называется Голденхилл, «золотой холм», из-за прерии в золотых лютиках, которая расстилалась здесь меньше века назад. В те времена Нью-Йорк занимал лишь самый конец острова и заканчивался мощным бревенчатым частоколом – ныне Уолл-стрит, «улица стены» – который построили из целых стволов деревьев. Но с тех пор всё сильно изменилось. Кругом дома.

Альма даже не знает, куда идёт. Корабль с Сирим и цыплятами, должно быть, уже отчалил. Ей было бы разумнее вернуться на набережную, но она не может удержаться. Она останавливается, по-звериному тянет носом воздух и устремляется в проход между двух стен. Чем дальше она заходит, тем медленнее шагает из-за волнения. Она оказывается в небольшом дворике, где в воздухе висит большое белое облако. Солнечные лучи освещают парящие частички. Слышно, как за этой завесой орёт мужчина. Пыль опадает медленно, открывая всю картину. Перевёрнутая повозка, распотрошённые мешки, мука на земле… Посреди поля битвы темнокожий мужчина гневно топает ногами. Волосы, одежда, руки у него в муке. Альма даже не глядит в его сторону. Как не замечает и выбежавшей из домов вокруг дворика армии поварят в шапочках и фартуках. Она смотрит лишь на то, что виднеется за оседающим облаком муки и сломанными колёсами повозки.

– Дымка…

Лошадь глядит на неё. Без удивления, но дрожа всем телом. Она тоже почуяла близость Альмы, сходя с парома. Из-за чего и начала брыкаться в оглоблях воза. До этого двора её дотащили силой. И она разметала мешки с мукой, которые везла.

Альма обнимает шею лошади снизу, одной рукой. Пальцы, вынырнув с другой стороны, сжимают гриву у самых корней. Последний раз она видела Дымку очень давно, посреди реки, перед атакой воинов фулани. Она прижимается к ней. Чувствует жар от шеи. Как Дымка сюда попала?

Мужчина больше не кричит: он наблюдает за спектаклем круглыми глазами. Поварята тоже. Некоторые выглядывают сверху, из окон. И все дружно поворачивают головы, когда на сцене появляется второй персонаж

Ещё одна девочка, лет десяти. С неё ручьём течёт морская вода. В одной руке сумка, в другой – три живых цыплёнка. Вокруг неё расползается лужа. Цыплята напоминают лягушат. Пух прилип к их тельцам. Сирим прыгнула за борт, когда корабль уже отходил. Она успела сбегать за сумкой Альмы. И теперь точно знает, что цыплята не плавают.

– Это ещё что такое? – говорит мужчина.

Сирим идёт через двор, разнося ногами белую грязь. Она встаёт по другую сторону Дымки и льнёт к ней ухом.

– Она наша, – говорит Альма.

– Кто?

– Лошадь Дымка.

Обе прижимаются к ней что есть сил.

Если Дымка здесь, значит, возможно, и Лам неподалёку, раз Сирим говорит, что их вместе продали с корабля капитана Харрисона.

– Я купил эту лошадь, – отвечает мужчина, – так что она останется у меня.

– У кого вы её купили?

– У одного адвоката, несколько дней назад. Её много раз продавали и перепродавали за последнее время, оттого что непокладистая.

– Я её у вас выкуплю, – говорит Альма.

– Мне она нравится. Она больше не продаётся.

– Я заплачу очень дорого.

Мужчина улыбается. Ему интересно знать, что для неё «очень дорого». Десять лет назад он покинул Сан-Доминго вместе с ещё двумя тысячами свободных темнокожих, чтобы драться против англичан в Джорджии. А после независимости обосновался в Нью-Йорке. Он взял себе прозвище Саванна, по названию битвы, в которой участвовал. У него самая большая булочная в этой части Манхеттена. Здесь конкуренции меньше, чем среди двадцати пяти булочных Кап-Франсе.

– Сколько? – спрашивает он.

Сирим сунула цыплят в карман. Она запускает руку в сумку, достаёт бархатный кошелёк и передаёт его Альме.

Альма бросает кошелёк Саванне. Он открывает его, затем аккуратно завязывает обратно толстыми пальцами.

– Может, с парой ослов мне будет сподручнее, чем с этой лошадью.

Саванна – человек практичный. Он умеет приспособиться.

– Забирайте, – говорит он. – Лошадь ваша.

Это золото не только окупит лошадь с пропавшей мукой, но позволит ещё и нанять пару поварят.

Альма спокойно освобождает Дымку от хомута.

– Корабль ушёл, – шепчет Сирим.

– Знаю.

Они с Дымкой театрально пересекают двор в обратную сторону.

– Что будем делать? – спрашивает Сирим у самого выхода на улицу Голденхилл.

– Я буду искать Лама тут.

За их спинами вновь возникает Саванна.

– Барышни…

Альма останавливается.

– Если вы ищете работу…

Они переглядываются. Они заполучили лошадь, но у них теперь нет ни гроша.

– У меня всем платят, – говорит он.

Это важное уточнение. Даже здесь, в столь далёком от плантаций Юга городе, не все рождаются свободными. У президента Джорджа Вашингтона, в нескольких улицах отсюда, среди прислуги семь рабов.

Сирим смотрит на Альму с тревогой. Три высунувшихся из кармана цыплёнка тоже глядят умоляюще.

– Хлеб печь умеете? – спрашивает Саванна.

– Можем научиться, – отвечает Альма.

Почтовое судно «Франклин» уже покинуло устье Гудзона.

Последующие дни оно идёт вдоль берегов Нью-Джерси и Делавэра. А ночью 10 сентября входит в Норфолк. Второй сундук с письмами выгружен. В портовой конторе прибывшие из Франции письма сортируются, смешиваясь с прочими, со всех концов света. И когда судно отходит, продолжая свой путь, гружённая мешками повозка отправляется дальше на юг. По пути корреспонденцию ещё не раз рассортируют, и в Чарльстоне и во Флориде. Она путешествует по рекам и в дилижансах. И часть её чудом доходит до Нового Орлеана. Ещё меньшую часть всадник везёт доро́гой вверх по Миссисипи. И перед самой плантацией Лашанс обгоняет двух мужчин на конях, которые тащат за собой, в ту же сторону, закованную в цепи рабыню. Видимо, молодую женщину поймали при побеге. Когда почтальон проезжает мимо, она прячет лицо.

Всадник бросает связку писем на крыльцо усадьбы. И тут же, не спешившись, уезжает.

Полчаса спустя на выходящей в сад веранде госпоже Бубон-Лашанс докладывают, что к ней посетитель. Она велит сказать, чтобы он ждал. Ей только что доставили из Парижа «Журнал моды и вкуса», и она принялась листать его, сидя в своём ужасном домашнем халате.

Прежде чем она успевает вновь погрузиться в чтение, перед ней, сразу за перилами веранды, возникают двое мужчин верхом на конях.

– Господин Гибсон, – говорит она, – вас не было видно два с половиной года.

– Я не тороплюсь, зато никогда не разочаровываю.

Он тянет верёвку, чтобы молодая рабыня вышла вперёд. У Гибсона голова ящера: с глазами по бокам. Его подручный, не спешиваясь, держится чуть позади.

– Я не знаю этой девушки, – говорит Бубон-Лашанс.

– Однако у неё на щеке ваши инициалы.

Он тянет снова, чтобы Дус подняла голову.

– Ну конечно! – восклицает Бубон-Лашанс, будто встретила старую подругу. – Теперь припоминаю. С ней был ещё мальчик и лошадь.

– Пока что у меня только эта. Она пряталась в болотах Низовий с остальными бандитами. Мальчику удалось уйти.

– А что лошадь?

– Не знаю.

– На сей раз вы меня сильно разочаровываете. Лошадь была отличная. Я звала её Силки. За неё я дала бы куда больше, чем за этот скелет.

Гибсон уходит. Он сказал ей не всё. Мальчишка не просто ушёл от них. Он поглумился над ними. Ему удалось освободить среди ночи дюжину пойманных Гибсоном рабов-маронов, за которых он мог бы получить огромное вознаграждение.

Тот парень – полевой командир. Уже два года он нагоняет страх на земли к югу от Нового Орлеана.

Что же до лошади, охотник за беглыми рабами немного жалеет, что избавился от неё по дороге. Зная скупость госпожи Бубон-Лашанс, он решил продать её одному путешественнику, который собирал упряжку, чтобы вернуться домой, в деревню Бруклин напротив города Нью-Йорк.