Несколько дней спустя управляющий Крюкан останавливается у небольшого огорода на холмах «Красных земель». По воскресеньям рабы могут сходить в город или заняться своими грядками. Крюкан не одобряет такой щедрости, учитывая, сколько осталось работы в полях, однако это одно из тех редких правил, которых он слушается, чтобы не иметь проблем.

Он изумлённо смотрит на маленький сад. Это надсмотрщик Гаспар посоветовал ему взглянуть.

Нао, с тяпкой в руках, делает вид, будто его не заметила. Великан с отрезанным ухом вбивает подпорки рядом со стеблем ванили. Малышка Лилим стоит с ним рядом, набрав в ладони земли. Сум рвёт фасоль в кусок холстины.

– Бог ты мой. Что тут творится?

Четверо садоводов разом оглядываются на Крюкана.

– Что тут творится?

Он берёт щепотку земли, растирает её в пальцах. Сыплет на язык с видом знатока.

– Бог ты мой, я задал вопрос! – рявкает Крюкан.

Сум вздрагивает, но Нао распрямляет спину, спокойно закинув на плечо стальную тяпку.

– Не знаю, господин. Занимаемся воскресными делами.

Она cклонила голову к плечу и смотрит своими великолепными глазами. Так, словно всё вполне обычно, словно растения в этом крохотном садике не вздымаются выше головы великана, будто повсюду можно встретить такое же изобилие фруктов, овощи, которые едва поднимешь с земли, огромные бесполезные цветы. На квадрате десять на десять метров флора петляет по земле ползком, устремляется в небо, распирает бедную ограду, призванную защитить её от грызунов.

Но грызуны, должно быть, в таком же ужасе перед этими джунглями, как и Крюкан.

– Здесь что, бьёт ключ? Или, бог ты мой, я уже совсем спятил.

Лилим выскакивает из душистого горошка, рядом с матерью. И заползает ей на руки, чтобы быть выше туннеля из подсолнухов.

Крюкан проходит вперёд. Бросает взгляд на Сума у своих ног. И крадёт у него мешок с фасолью.

– Этот здесь всего месяц. Он даже работать ещё не начал.

Первые четыре недели новые рабы проводят на господском огороде, пока обвыкают. Крюкан приставляет ко лбу Сума палец:

– Завтра в пять утра твоя жизнь как-то изменится. Бог ты мой! Вот увидишь.

Крюкан вырывает из земли свежую луковицу и кладёт себе в мешок. Он пытается перешагнуть ограду, но вьюнок цепляет его за ногу. Потеряв башмак, он чертыхается. Вся фасоль рассыпалась. Ворча, он обувается, встаёт, сгребает по пути чёрные стручки ванили, которые сушились на решётке.

– Этот сад на моей земле. Забирайте свои тяпки и ступайте за загон для свиней. Разобьёте огород заново. Земля там, бог ты мой, жестковата. Так что будет чем заняться по воскресеньям.

Нао смотрит, как он уходит. Рядом великан с отрезанным ухом врос в землю посреди зелени. Он смотрит на Сума. Придётся быть осторожнее. На этом острове, где земля – главное богатство, мета садов – это огромная и опасная сила.

Нао кое-как пробирается через заросли, держа Лилим на боку. Она садится рядом с Сумом и прижимает его горячий лоб к шее. И улыбается, качаясь вместе с ним, потому что всё не беда, раз их уже трое. Они разобьют новый сад.

Подходя к дверям господской усадьбы, Крюкан видит, как Амелия Бассак выпроваживает посетителя.

– Объясните вашему хозяину, что я никого не продаю. Я не работорговка. Я торгую сахаром, а скоро к нему прибавится кофе, так что в этом имении лишних рук нет: все заняты на производстве того и другого.

– Вы сердитесь на меня из-за моей рассеянности тогда, на рынке Кап-Франсе, – отвечает мужчина. – Я думал, что ваш Жюстен из наших рабов. И сожалею об этом.

– Если бы я сердилась на каждого встречного вора…

Она замечает управляющего.

– Крюкан, проводите этого господина.

– Что ему надо?

– Меня зовут Котильон, – представляется он. – Я служу экономом в бывшем имении Праслена, на Большой Реке. Я предлагал купить у вас раба, которого видел в июле на базаре, на площади Клюни. Задорого.

– Что вы в нём нашли?

– Мой новый хозяин часто принимает гостей. Он перестраивает столовый зал. И ищет в прислугу хорошо сложённых негров, которые не станут болтать.

– И вы ради этого сюда ехали с севера? Ради немого негра?

– Деньги при мне. Мадемуазель стоит только сказать да.

– Мадемуазель никогда не говорит да, – отвечает Амелия.

– Да, – подтверждает Крюкан.

Он подходит к хозяйке и протягивает ей горсть ванильных стручков. Он любит делать подарки, которые ему ничего не стоят.

– Это вам.

И прибавляет тихо, наклонившись поближе:

– Насчёт Жюстена вы ошибаетесь. Мы вполне без него обойдёмся. Продайте его.

Вместо ответа она, подражая ему, шепчет на ухо:

– Убирайтесь оба и не мешайте мне работать.

Крюкан кивает.

– Ну а этот? Кто это?

– О ком вы? – спрашивает Амелия, оборачиваясь.

Посреди комнаты, рядом с полным фарфора и хрусталя буфетом стоит молодой человек. Никто не видел, как он появился.

– Я стучал, но, видимо, вошёл не с того крыльца.

Амелия жестом велит остальным уходить. Крюкан колеблется. Хоть чужак и одет лучше многих господ, он не из их мира, потому что в нём есть сколько-то чёрной крови.

– Прошу прощения, что беспокою вас в воскресенье.

– Вы вовремя, господин Делиз. Сейчас тридцатое августа. Я успела забыть о вас.

Это неправда. Она ничего не забыла. Её правая ладонь сжимает толстую связку стручков ванили. Она не сможет пожать ему руки.

– До свидания, господа, – говорит она тем двоим, выталкивая их за дверь.

Амелия Бассак остаётся наедине с Жюльеном Делизом.

– Вы доставили всё? – спрашивает Амелия. – Столько, сколько условились?

– Три гружёных повозки ждут вас внизу.

Амелия понимает, что он вновь застал её врасплох, как несколько недель назад в своей лавке в Кап-Франсе.

Если он вошёл через боковую дверь, то должен был пройти мимо её открытой спальни. Он видел её кровать под пологом, а может, и медную ванну.

– Я думал задержаться в Порт-о-Пренсе и прийти к вам завтра. Но вынужден вернуться в Кап-Франсе раньше, чем планировал.

– Почему?

– Сегодня утром прибыл корабль с новостями из Парижа. В июле взяли Бастилию. Там кое-что творится.

– Кое-что?

– Волнения.

– Смутьянов, наверное, уже повесили. И больше мы об этом не услышим.

– Это коменданту Бастилии перерезали горло складным ножом, – говорит Жюльен Делиз. – А смутьянов носили на руках. Власть не пошевелила и пальцем. Полное бездействие.

– Разве переворот в Париже может иметь последствия здесь, для нас с вами?

– Да, – отвечает Делиз.

– Вы занимаетесь политикой?

– У меня есть друзья, с которыми мы говорим об этом. Некоторые уехали в прошлом месяце.

– Тоже, как и вы, цветные?

– Да.

– И что говорят ваши друзья?

– Они отправились в Париж, просить равенства между свободными и белыми.

– На что им жаловаться? – спрашивает Амелия. – Свободных темнокожих и мулатов в сумме столько же, сколько и белых. Среди моих соседей-помещиков есть темнокожие, которые очень похожи на вас, Делиз. Они владеют третью земель на острове и четвертью всех рабов.

– Как и у вас, мадемуазель, у них есть свои земли. Но, как и у меня, нет даже половины ваших прав. К примеру, знали ли вы, что закон запрещает вам обращаться ко мне «сударь» или называть «господином»?

– Нет, сударь. Я не знала.

Секунду она размышляет.

– Так, значит, – заключает она, – вы на стороне рабов?

– Этого я не говорил.

– Выберите свой лагерь.

– Я его выбрал.

Он подошёл и теперь чувствует витающий вокруг Амелии Бассак запах ванили.

– Мой лагерь, – продолжает он, – с теми, у кого отец белый, а мать темнокожая.

– Это не называется выбором.

– И тем не менее моя сестра Жанна, с которой вы виделись, выбрала иначе, хотя родители у нас одни.

– И на чьей же она стороне?

– Ни на вашей, ни на моей.

– То есть?

– Она на стороне рабов.

– И при этом два года прожила в Нантском пансионате для девушек? Странный способ проявлять непокорность…

– Она изучает оружие белых.

– Это она вам сказала?

– Да, – отвечает Делиз. – Есть один старый итальянский роман, где некто долгое время сопровождает тирана в его оргиях и преступлениях, чтобы потом было проще убить, соблазнив.

Амелия молчит. Она этой книги не знает. Она трижды перечитала всё, что есть в усадьбе. Амелия проходится по комнате. Смотрит на потемневший прямоугольник от висевшего на стене гобелена, который ей пришлось снять из-за древоточцев – больших тараканов, которые залезают во все щели.

– На корабле, когда мы плыли из Европы, – говорит она, – ваша сестра вела себя очень смирно. Ужинала с белыми моряками.

На самом деле Амелия сразу почувствовала, что под веснушками у той девушки бурлит огонь. И много ли таких, как она, кто готовится? Есть чего пугаться, ведь в Сан-Доминго на тридцать тысяч белых – пятьсот тысяч рабов.

– Объясните мне, как родной брат Жанны может каждый день вести дела с работорговцами?

– Во мне нет её принципиальности, – признаёт он. – Как и её отваги. Я обычный человек. И также имею дела с мулатами вроде меня или с рабами, которые продают мне семена со своих огородов…

Он осекается. Он заметил в правой руке Амелии стручки ванили.

– Но за свободу вашей сестры, – говорит Амелия, – заплатил белый человек. Тот белый, который её выкупил.

– Да, отец купил нашу свободу. И мою лавку, к слову, тоже. Но сделал это лишь ради себя и своей гордыни. Он не хотел, чтобы хоть капля его крови текла в жилах раба.

Амелия подходит к письменному столу красного дерева.

– У меня нет времени проверять доставленный товар.

Она выдвигает ящик, достаёт левой рукой конверт и возвращается к Жюльену Делизу.

– Отдаю вам, что должна. Остальным займитесь с моими людьми. Прощайте, сударь.

Делиз берёт конверт. И спрашивает:

– Что здесь делал тот человек, когда я пришёл?

– Крюкан? Это мой управляющий.

– Другой. Мужчина с тростью.

– Он приехал из северной части. Это эконом с бывшей плантации Праслена.

– Я его знаю. Его зовут Котильон.

– Он предлагал мне сделку.

– Остерегайтесь его, мадемуазель.

– Простите?

– Позволю себе дружеский совет. Плантация Праслена теперь принадлежит Лазарю Бартоломею Гарделю. Вы с ним знакомы?

Амелия мешкает с ответом:

– Я никого здесь не знаю. И не хожу по гостям. Счастливой дороги, господин Делиз.

Он удаляется.

Амелия идёт в спальню, садится на кровать. И даже не думает о снова вломившемся в её жизнь капитане Гарделе.

Она отодвигает рукой полог, который падает ей на плечи вуалью. Почему Амелия отослала его так быстро? Чего она боится? Ей хочется набраться смелости и подойти к окну, проводить Жюльена взглядом. В правой руке у неё по-прежнему чёрная ваниль.