Уже пять дней торговец вином Адриен Мен почти не покидает огромную общую палату больницы. Вечером он взбирается к себе на Монмартр, чтобы поспать несколько часов, а на рассвете спускается обратно.

Он поставил стул между койками двух своих подопечных. Тот, что слева, – спасён. А тот, что справа, медленно угасает. Отчего так? Он подобрал обоих одновременно, в одном и том же месте. Как раздаётся жизнь и смерть? Адриен Мен – человек дела. И никогда прежде о таком не задумывался.

Никто не взялся оперировать первого. Хирурги спорили, с какой стороны делать надрез. И отказались от попыток. Где-то в теле у мальчика так и остался кусок свинца, который загноился, и жар с каждым днём прибывает. Однако именно он бормочет что-то время от времени и ещё шевелится немного, тогда как второй лентяй так и не пришёл в сознание и спит ангельским сном с тех пор, как упал у стен Бастилии.

Адриен Мен не понимает, что удерживает того несчастного ребёнка в агонии. Как будто он ждёт чего-то, прежде чем уйти насовсем. Бывает, он открывает глаза. Адриен Мен держит его за руку.

– Если хочешь, ты можешь рассказать мне всё.

Не это ли говорят в подобных случаях священники? Он видел похожие сцены в театре, в мелодрамах. Адриен Мен больше не хочет врать, обнадёживать его, что он выживет.

– Я здесь. И буду тут, с тобой. Как тебя зовут, малыш?

В шаге от него, на соседней койке, Жозеф Март вовсе не спит ангельским сном. Он плавает где-то очень далеко от длинного зала Городской больницы в центре Парижа. Его сон – как полная воды дыра, в которую он стекает. И не может пошевелиться, чтобы из неё выбраться. Глаза у него закрыты, и он тонет всё глубже.

Откуда-то издали доносится болезненный голос:

– Меня зовут Муха.

Другой голос спрашивает:

– Как насекомое?

Жозефу кажется, что он вернулся на свою койку в детском приюте, из которого сбежал десять лет назад. Он, не открывая глаз, чувствует запах их лазарета с жёлтыми простынями. Слышен чей-то кашель, скрип железных кроватей по плитке. Жозефу хочется, чтобы рядом оказалась Альма, чтобы она пробудила его от этого тумана.

– Кажется, я ухожу, – говорит голос Мухи.

Во сне Жозефа он и правда звучит как голос его неразлучного друга, но только слабее, совсем слабый голос повзрослевшего Мухи.

Вокруг пахнет чем-то грязным, из коридора доносится эхо шагов. Жозеф не любит такие сны, от которых кажется, будто те, кто исчез, вернулись. В это веришь на миг, а потом просыпаешься, всегда в одиночестве.

– Я упал… на мосту…

– Одна девушка оттащила тебя в укрытие.

– Больше ничего не помню, – говорит Муха.

Совсем рядом Жозеф хочет открыть глаза, выйти из этого мрака, понять, где он. Трижды он силится поднять веки, собирает всю волю. Но не выходит. Сил у него не осталось. Плечо и рука болят.

– Кто привёз меня сюда? – спрашивает всё слабеющий голос Мухи.

– Я. Тебя и ещё одного, в таком же состоянии.

– Кого?

– Рядом с тобой лежит ещё парнишка. Он похож на тебя, Муха. Совсем как ты. Может, его тоже зовут Кузнечик или Мотылёк!

Жозеф тонет снова. Больше он ничего не слышит.

Когда солнце заходит, Адриен Мен встаёт со стула, осторожно, как только уложившие ребёнка родители. Привычно подтыкает простыни.

Жозеф наконец открывает глаза. Ночь. Сперва он видит очень высокий потолок вверху. Поворачивает голову. Зал длинный-длинный, койки расставлены в четыре ряда, близко друг к другу. В проходах между рядами подвешены ночники.

Больница.

Так, значит, это был не совсем сон. Стук шагов, скрип передвигаемых коек, приступы кашля.

В темноте Жозеф поднимается на локте. Тянет, озираясь, шею, потом снова падает на кровать. Он вспоминает Бастилию, укрытие, где ждал штурма, внезапно нахлынувшую боль и вместе с ней – звук выстрела. И пустота.

Альма? Куда делась Альма?

Жозеф закрывает глаза. Его пронзила другая мысль. Если он не спал, если это был не приют из его детства, значит, и голос, который он слышал…

Он вдыхает поглубже, со стоном поворачивается на бок. И видит, что на соседней койке лежит на спине мальчик с открытыми глазами.

– Муха?

Ответа нет.

Жозеф садится через стон. Рука у него чем-то обмотана. Боль тянет до затылка.

– Муха!

Он соскальзывает на пол, распластавшись по плитке. Подтаскивает себя одной рукой, карабкается на соседнюю койку, цепляясь за стул.

– Муха.

Теперь он навис над другом.

– Муха.

– Жо.

Жозеф умудряется улечься рядом, на сырой матрас.

– Знаешь, а я ведь тебя всюду искал.

– Я тоже, – говорит Муха.

Оба больше не чувствуют боли. Лишь во всеобщей кутерьме они сумели-таки найтись.

– Я опоздал.

– Нет. Как раз успел.

Жозеф закрывает глаза. И вспоминает, что думал про жестокость снов: в них веришь на миг, а потом просыпаешься, всегда в одиночестве.

С утра, на рассвете, койка Мухи пуста.

Жозефа перенесли обратно, пока он спал.

Рядом с ним на стуле сидит мужчина.

– Адриен Мен, виноторговец с Монмартра.

– Где Муха?

– Я вытащу тебя отсюда, Мотылёк.

Адриен Мен знает немало бедолаг, которые приходили в Городскую больницу с вывихом колена, а уходили с чесоткой или дизентерией, а то и с обеими сразу.

Он надевает свою чёрную шапку и помогает Жозефу подняться.

– Уходим.

Уж этому-то он не даст умереть.

Двумя этажами ниже Жан Ангелик несётся по коридору. Наконец-то он нашёл врача. Фартук на нём до того чистый, что он не может не быть главным.

– Все раненые из Бастилии здесь, у вас?

– Те, кто не умер, – уточняет мужчина.

Мёртвых Ангелик уже видел. И не нашёл среди них того мальчишку. Поэтому он и пришёл сюда.

– Позвольте, я обойду залы.

– Делайте что хотите.

– Долго я мешать не стану.

– Что вы останетесь, я не боюсь: свободных коек у нас нет ни одной.

Дальше по коридору Ангелик уточняет дорогу у какой-то женщины. Она отправляет его на третий этаж. Там, в большом зале, глядящем окнами на двуарочный мост Святого Карла, собраны все покалеченные 14 июля.

Ангелик поднимается по лестнице, пряча нос в рукав, когда навстречу попадаются больные. Он терпеть не может их миазмов и вида крови. Попав в большой зал, он идёт от койки к койке. Некоторые причитают с мутным взглядом. Большинство выйдут из больницы, так и не назвав своего имени. Вернутся по домам. И никогда не попадут в число девятисот «покорителей Бастилии», которые следующим летом и всю оставшуюся жизнь будут щеголять бумажным свидетельством.

Мальчишки нигде нет. Ангелик заговаривает с монашкой, которая выбивает мухобойкой два пустых матраса.

– Я думал, все койки заняты.

– Скоро опять так и будет. Молодые люди, которые здесь лежали, только что нас покинули.

– Где они?

– Один на Монмартрском кладбище, а где второй – не знаю.

– Когда они ушли?

– Последний – вот только что.

Ангелик бросается к окну. Смотрит на бегущую внизу Сену.

– На нём была синяя куртка?

– Вам, может, ещё цвет подштанников сказать? – спрашивает монашка.

Внизу на коротком мосту Святого Карла полно людей. Ангелик вглядывается из окна в толпу. Больные греются на солнышке. Торговцы предлагают прохожим свой пустяковый товар. Мост ведёт к другому корпусу больницы, на соседнем берегу. Ангелик не замечает двоих, которые навалились на перила, чтобы перевести дух. Один держит другого под руку.

Он отходит от окна. Запутывается ногами в лежащих на полу грязных простынях. И в бешенстве уходит.

Сидя на камнях моста, Жозеф выглядит старее Адриена Мена. Он никак не может оторвать взгляд от высокого здания впереди. В глазах у него мокро. Всё мутно и далеко. Он не знает, точно ли проснулся.

– Что это? – спрашивает он у Адриена Мена.

– Это сиротский приют.

Жозеф плачет.

Да, он жил здесь первые шесть лет, вместе с Мухой, за глухими стенами, так близко к Собору Парижской Богоматери и к реке. И надо же им было встретиться в соседнем доме, в Городской больнице. Целая жизнь, чтобы перейти мост и навсегда расстаться.

– Куда мы? – спрашивает он.

– Ко мне, – отвечает Адриен Мен.

– Почему вы обо мне заботитесь?

Торговец вином смеётся.

– Понятия не имею, Мотылёк!

Жозеф переводит дух. Они никуда не торопятся. Против них сидит на солнце мужчина. На спине у него ящик. Он носит его, как коробейник, просунув руки в лямки.

Обитый изнутри ящик без крышки, с отсеками, в которых, как сигары в футляре, вертикально лежат три спелёнутых младенца.

Такие мужчины-детоносы сходятся здесь со всех провинций королевства с брошенными новорождёнными за спиной. Они отшагали по двести-триста километров. Время от времени они проверяют, дышат ли младенцы, и дают им пососать смоченную в молоке тряпку. Последний привал они делают на мосту, прежде чем доставить свой необычный груз в сиротский приют.

Когда-то давным-давно, когда им было несколько дней от роду, Жозеф с Мухой тоже путешествовали в таких коробках.

Адриен Мен вновь берёт Жозефа под руку. Они идут дальше.

– Тебе у меня понравится, – говорит он. – Воздух наверху чистый.

Можно подумать, он говорит о заснеженных вершинах, но торговец вином показывает пальцем на Монмартрский холм, зеленеющий в просвете улицы.

В ту же минуту быстрое двухмачтовое судно наконец вышло в открытое море после манёвров у порта Бордо. Дует ветер. Океан неспокоен. Из-за пенных гребней едва можно различить длинные пляжи по левому борту, когда широкое устье уже позади.

Капитан крепко сжимает штурвал. Под его началом восемь моряков, пять пассажиров и два сундука писем. Первый выгрузят в Нью-Йорке, в нём письма в Северные Штаты, от Делавэра до Нью-Гемпшира. А другой нужно доставить в Норфолк, Вирджинию, для всего Юга, до самой Джорджии.

На плечи молодого капитана давит большая ответственность. Он дал обещание, что корабль «Франклин» обернётся меньше чем за сто двадцать дней. Его начальник, Бенжамен Дюбуа, добился, чтобы король доверил им сообщение между Францией и Нью-Йорком. За последние годы многие его предшественники потерпели неудачу. По-английски такие суда зовут «packet boat», то есть пакетбот, почтовое судно.

Даже с отплытием было непросто. О новом маршруте объявили поздно. На рейс не набралось товаров. Пришлось заполнять трюм водой и песком, чтобы судно держалось на воде как надо. К счастью, есть почта, горстка оплативших проезд пассажиров и шесть тысяч ливров, которые даёт на эти плановые рейсы Министерство флота. Возможно, обратный путь выйдет прибыльнее.

С каждой волной двух девушек на корме обдаёт солёной водой. У одной красный платок на шее. Они стоят недалеко от капитана, в плащах с накинутыми на головы капюшонами. Уйти туда, где сухо, они отказались.

«Франклину» пришлось задержаться в Бордо из-за прилива. Эти две пассажирки успели в последний момент. Они прибыли из Парижа прямо на пристань, поскольку им сказали, что некое судно готовится к отплытию в Нью-Йорк. Они заскочили на борт, заплатив за проезд странной золотой каплей.

Никто не махал им на прощание с пристани… Две темнокожие девочки десяти и шестнадцати лет отчалили без багажа и не прощаясь.