Сум опять прижимается глазом к светлой дырке. И смотрит на пробегающие мимо склоны. Ему наконец-то удалось поспать под навесом повозки. Спина у него болит. Южная трасса совсем новая. Два года назад её расширили, чтобы проходили упряжки. Но дожди уже попортили её, так что кости путников страдают в дороге от ухабов.

Они остановились на ночь в Порт-о-Пренсе. Сума оставили в повозке, сторожить груз. С утра Амелия Бассак накупила ещё разных вещей в городе, в придачу к грудам из Кап-Франсе. Сум теперь даже не отпихивает падающие сверху мешки. Он на голодном пайке. Обжигающая мешковина касается головы. Он не шевелится и пытается забыть про жару.

Сквозь дырку он смотрит на живую изгородь. С самого отъезда из Порт-о-Пренса он не видел у дороги ни души. Только красные цветки, выжженные местами кусты и венцы из плодов наверху стволов папайи. Время от времени с передка повозки до него долетают голоса двух белых. Утром кучер, которого белая девушка зовёт Простак, дал Суму клейкого риса в калебасе. Ещё у него, под навесом, есть бутыль с тёплой водой.

Вдруг ему кажется, что он видел, как из хаоса склона выпорхнула бабочка. Рисунок крыльев напоминал два чёрно-белых глаза.

Мигом позже Сум стоит посреди дороги. Повозка едет дальше без него. Он бесшумно выскользнул из-под навеса, прихватив бутыль с водой. Прокатился по земле и встал посреди пыли.

Он не думал над тем, что делает, – просто решил, что видел вовсе не бабочку. Он слышит, как удаляется грохот повозки. Немного возвращается по дороге и разглядывает идущую вдоль неё изгородь. Забракованные после тёса стволы переплетены лианами и валежником. А за изгородью встаёт тень от леса.

Сум замирает. Он совершенно неподвижен. И видит лишь её лицо в обрамлении шипов и листьев. Она тоже на него смотрит. Он не понимает, как такая маленькая девочка оказалась на вырубке. Она даже не моргает. Наверное, думает, как некоторые звери перед хищником, что если не двигаться, то станет невидимой.

– Хочу пить.

Он подходит с бутылью. Она ещё младше, чем он думал. И не похоже, чтобы боялась его. Да и как можно бояться Сума? Девочка по-прежнему не шелохнулась. Но причина её неподвижности не в попытках замаскироваться. Лилим застряла в колючих кустах.

Въезжая в «Красные земли» по манговой аллее, Амелия Бассак сразу понимает, даже после долгих месяцев отсутствия: здесь что-то случилось. Ещё достаточно светло, чтобы работать, однако в зарослях бродят и что-то ищут одинокие фигуры.

– Может, скотина сбежала, – говорит сидящий рядом Авель Простак.

– Нет, – отвечает Амелия.

Она указывает на человека справа от них, который всматривается в ветви высокого дерева.

Упряжка останавливается возле усадьбы. Управляющий Крюкан встречает их в одиночестве.

– Добро пожаловать в «Красные земли», мадемуазель.

Он берёт под уздцы одну из впряжённых в повозку кобыл.

– Добрый день, Крюкан, – говорит Амелия.

Она смотрит на этого человека, на ворот его сюртука, засаленный о складчатую шею, на свёрнутый кнут из бычьих жил под мышкой. И вдруг чувствует, как сильно она устала. Непонятно почему, однако, глядя на грязную шляпу в руках Крюкана, она вдруг вспомнила круглую шляпу и державшие её пальцы Жюльена Делиза из магазина с синим прилавком, что на Испанской улице в Кап-Франсе.

– Кто пропал?

– Вы уже в курсе?

– Нет, – отвечает Амелия.

– Ерунда. Трёхлетняя негритяшка. Но хотел бы предупредить вас сразу: каменщик Бертран придёт говорить об оплате.

– Кто мать?

– Жюльетта.

Амелия знает её. Девочка родилась почти что на её глазах, во дворе трактира в Кап-Франсе.

– Ей ещё нет трёх, – поправляет она.

– С ней хорошего не жди. Надо будет продать её.

Авель Простак слез с козел. И начинает снимать с повозки навес.

– Нужно за ней приглядывать, – прибавляет Крюкан.

– Это я и хотела вам сказать. Приглядывайте за ней. Тогда не нужно будет ни искать её, ни думать о продаже.

– А Бертран? – спрашивает он. – Что мне ему сказать?

Амелия спускается следом.

– Сегодня вечером я заплачу ему первую часть.

– Он хочет не только первую часть, – говорит Крюкан. – Он ведь, мадемуазель, доделал весь акведук.

– Да, и я о том же, Крюкан. Акведук – это первая часть. Теперь я хочу три канала для южной стороны, стены мельницы для отжима тростника, сушильню для кофе, два амбара…

Крюкан потрясён. Опять она со своими фараонскими замашками.

– Саженцы кофе прибудут в конце августа, – продолжает Амелия. – Всё к тому времени должно быть расчищено. Как у нас с расчисткой холмов?

– Дело идёт небыстро. Половина тех земель заросла таким твёрдым лесом, что у нас даже пилы ломаются.

– Прибавьте людей. Если нужно, наймите у Вольф. Вырубите деревья. А что останется – потом сожжём. Я хочу, чтобы к пятнадцатому сентября сто тысяч саженцев уже сидели в земле.

Авель снял весь навес и теперь берётся за первый сундук. Амелия поворачивается к нему.

– А где парень? – спрашивает она.

– Который?

– Который юродивый.

– Что за юродивый парень? – спрашивает Крюкан, подозревая, возможно, что говорят о нём.

Авель Простак смотрит на повозку. Действительно. Он и забыл про него. Где же их пассажир? На том месте, где он сидел, остался пустой калебас из-под риса, но бутыль с водой пропала. Авель влезает и раздвигает мешки.

– Его тут нет.

– Когда мы выезжали из Жакмеля, я проверяла, – говорит Амелия. – Он спал в своей норе.

Она уходит в сторону усадьбы.

– Его тоже найдите.

Услышав стук копыт, женщины зажгли в её доме лампы. Накануне они перестирали простыни, поменяли москитные сетки, сдули с пианино пыль. Высушили на солнце книги.

Позади Амелия слышит голоса оставшихся у лошадей мужчин.

– Что это за юродивый парень? – спрашивает Крюкан.

– Подарок госпоже.

Амелия заходит в главный дом. Слуги уже испарились. На комоде пиала с цветками плюмерии, в корзинке лимоны, на столе раскрыта учётная книга со счетами, как она того требует каждый вечер. Но ей не хватает мадам де Ло в шезлонге, за томиком Вольтера, с холодным компрессом на лбу и тазиком для ног.

Работники вернулись с полей. В темноте горит светлячком сахароварня. Там до самого утра будут отжимать и варить тростник. Три команды сменяют друг друга. Главный сахаровар Томассен отдаёт последние приказания перед отходом ко сну. У них пошла задержка, а срубленный тростник хранится не дольше трёх дней.

В восточной части перед хижинами рабов зажигаются огни. Котлы ставят прямо на угли. Когда мужчины вернулись с работ, их, обессиленных за день, опять созвали. Раздали факелы и послали искать беглецов. Авель Простак – единственный, кто может описать, как выглядел тот, кого зовут Жюстеном. Луи Крюкан пытается его разговорить, но, кроме немоты и беспокойного взгляда, сложно что-то сказать про беглеца.

– А Жюльетта где? – вдруг спрашивает Крюкан.

– Она пошла искать дочку, часа два назад, – отвечает кто-то из женщин.

– Найдите негра. Главное – он. В ближайшие месяцы нам здесь понадобятся рабочие руки.

Авель Простак не решается заметить, что от пропавшего не будет толку ни на вырубке лесов, ни на посадке ста тысяч кофейных саженцев, ни на уборке километров тростника. Авель надеется, что этого парня, который совсем не приспособлен для здешнего мира, не найдут вовсе.

Нао с великаном идут по дороге одни, бок о бок. Когда они уже думали поворачивать назад, оттого что ночь слишком тёмная, на горизонте выглянула луна, призывая продолжить поиски.

– Я знаю, это твоя малышка исцеляет, – говорит мужчина.

Нао шагает, не глядя на него. Великан постоянно присматривает за ней, но по-настоящему заговорил впервые.

– Твоя малышка вылечила меня, до того как нас привезли сюда, хотя я был при смерти. Я знаю историю твоего народа. Слышал её на корабле. У неё мета око, мета целителей.

Он не говорит ей, что знает также её сына Лама, которого сам же поймал, свёз по реке и собирался продать на пляже Бонни, но его самого продали. Не говорит, что знает также обожаемую дочь Нао, Альму, которую спас во время шторма у острова Закхея и которую пираты подобрали вместе с ним и маленьким белым матросом.

– Что ты от меня ждёшь? – спрашивает Нао.

– Ничего.

Луна засияла чуть ярче. Теперь впереди видно дальше.

– Почему ты всегда рядом?

– Если хочешь, я могу уйти, – отвечает великан.

Он слушает, как шагают по земле босые ноги Нао и, более грузно, его собственные.

– Есть мужчина, которого я люблю, – говорит Нао. – Его зовут Мози.

Об этом мужчине она думает каждый день – чтобы он оставался живым. Она не видела его ровно три года.

Нао говорит великану:

– Мне кажется, ты ждёшь, что я его забуду.

– Нет. Я ничего не жду. Просто, если это случится, я хочу быть рядом.

Нао останавливается. Великан вместе с ней.

Вдали, на дороге, она увидела тень.

Она выжидает немного. Это не тень. Это две держащиеся за руки тени, которые идут им навстречу. Меньшую она узнала по её спокойному шагу.

– Лилим, – шепчет она.

Молодой человек, хоть и ровно вдвое больше ребёнка, идёт рядом медленно, чтобы шагать в одном темпе. Луна светит им в спины, отчего не видно ни умиротворённого лица Сума, ни царапин на лбу Лилим. Оба они чернее самой ночи.

Нао замерла. Она даёт им подойти самим. Не хочет их сбить. Она восхищается этой малышкой, которая вечно сбегает, тогда как у её матери на это не осталось сил.

Сум же, приближаясь с другой стороны, созерцает стоящую посреди дороги женщину, прекрасную, как воспоминания. Но теперь, подойдя совсем близко, он начинает думать, что воспоминания не держатся вот так, и грудь у них не вздымается настолько живо, и глаза не щурятся с такой естественностью. И воспоминание так хорошо не скажет:

– Лилим…

Нао смотрит на младшую дочку. Пока это всё, что для неё существует. Она опускается на колени рядом. Лилим зарывается ей в шею. Тогда Нао запрокидывает голову, чтобы узнать, кому она обязана тем, что её отыскала.

Она встаёт, завернув Лилим в верхнюю юбку, отступает на шаг, будто боясь обжечься. Дрожит. Наконец тянет вперёд ладонь, кладёт её на щёку сына.

Сум.

И она ныряет в объятия.

Великан держится на расстоянии от этого клубка тел и слёз.

Если один из них отпустит руки, остальные упадут.

Сум думает про пять пальцев, которые так долго сжимал в кармане в кулак, чтобы не забывать семью. Через мгновение он узнаёт, что между ним и Нао зажата его младшая сестра, которой он не видел. Шестой палец.