На следующий день имение «Красные земли» в Сан-Доминго напоминает остальные девятьсот имений на острове: над черепицей сахароварни клубится дым, мулы трудятся на мельнице, тележки со срубленным тростником ждут очереди, а над всем белеет господский дом, где на веранде несколько пожилых людей присматривают за малышами, пока их матери на работах.

Мужчины, женщины, дети вскапывают картофельное поле, чинят крышу на последнем из повреждённых ураганом домов, очищают от камней сад управляющего. А ещё выше по склонам две дюжины людей вырубают заросли акации и палисандра, готовя земли под посадку кофе.

Те, кто работает внизу, на главном поле, порой поднимают голову на треск падающего дерева. Там собрана половина из всех полутора сотен рабов «Красных земель». Они трудятся с полшестого утра: рубят и собирают тростник, грузят его на двухколёсные телеги. Женщины в юбках до самой земли, на головах платки. На мужчинах длинные рубахи до середины бедра, пеньковые штаны, соломенные шляпы. К полудню все они собрались под деревьями, но час спустя хлыст снова их поднял.

Как всегда, для спешки тысяча причин. Стоит июль. Когда начнётся сезон дождей, тростник потеряет сок. А нет, так солнце может пропечь его и сахар станет горчить, тогда как ещё три квадрата ждут с такой же срочностью. И наконец, со дня на день должна прибыть хозяйка, Амелия Бассак. Кто-то поехал встречать её в Кап-Франсе, так что она, верно, уже в пути. По каждой из этих причин хлыст из бычьих жил хлещет по спинам работников всё сильнее.

Ближе к реке несколько людей впервые чувствуют, что живут. Они подвернули штаны и юбки выше колен и идут по воде, на высоте трёх метров. На утренней перекличке каменщику Бертрану разрешили их нанять. Накануне он закончил строить акведук, который направит воду к новой мельнице, чтобы она вращалась. Никакой мельницы пока нет, но возвышающийся на арках канал шириной в метр уже почти готов. Акведук берёт начало в реке и тянется между колючих кустов. Чтобы проверить герметичность кладки, по нему пустили воду.

Нао не двигается. Она смотрит на свои голые ноги в прозрачной воде. На голове у неё соломенная шляпа того, кого белые зовут Малышом Батистом, – великана с отрезанным ухом, который идёт по акведуку впереди. Ей хорошо. С ними ещё трое женщин и мужчина. Все улыбаются искренне, как дети, которых забавляет рябь и чудом текущий по воздуху ручей. Метр за метром они осматривают жёлоб акведука. Им хорошо, и они стараются растянуть это задание на подольше. Такое чувство, будто они гуляют в отлив, собирая ракушки.

Одна рука у Нао на бедре, вторую она время от времени погружает в воду, наклоняясь. От просветов в соломенных полях шляпы лицо у неё в жёлтых пятнышках. Полы юбки она заткнула за пояс.

В учётных книгах плантаторов возраст рабов пишется наугад, смотря по их физическому состоянию. Женщина, попавшая сюда в двадцать, спустя десять лет записана как сорокалетняя. Каждый год старит мужчин и женщин на два, а то и на три, когда не убивает. Но в тот день Нао вдруг снова чувствует себя ровно на тридцать четыре года. Она забывает про скорбные дни и развеянную по ветру семью.

Великан с отрезанным ухом смотрит, как она мочит пальцами лоб и глаза. Вдвоём они дошли до конца акведука и слышат, как вода льётся водопадом в траву.

На другом конце, возле реки, каменщик разговаривает с управляющим Крюканом.

– Я свою работу кончил, но на руки получил пока лишь четверть того, что мне причитается.

– Госпожа Бассак в пути, – говорит Крюкан. – Она рассчитается с вами. Бог ты мой! Вы что, не понимаете: её давно не было.

Они не обращают внимания на рабов, прохаживающихся над их головами как на курорте.

– Я предупреждал, что затея безумная, – говорит Бертран. – Земли вокруг Жакмеля – дыра, и ветры здесь жуткие. Гиблое дело. С чего вы вообще решили, что ваша хозяйка вернётся?

– Она известила, что прибыла в Кап-Франсе. За ней поехал Авель Простак.

– Вы как хотите, – говорит каменщик, – а мне нужны пятьдесят пять тысяч ливров завтра же, иначе я собственными руками разломаю этот акведук. Когда хозяева уезжают, они уже не возвращаются, это всем известно. Они пишут управляющим длинные письма с советами и упрёками, но без единого су.

А вот Луи Крюкану не хватает тех писем, которыми он, размяв их сперва, разжигал трубку. Отец Бассак переписывал ему от руки целые статьи из «Энциклопедии», чтобы показать, как выглядит «современная сахароварня», и обучить премудростям управления. Крюкан его горячо благодарил и всё делал ровно так, как хотел сам. В те времена управляющий был здесь сам себе хозяин, безо всяких шестнадцатилетних пигалиц, которые его презирают и командуют им.

Каменщик прибавляет, понизив голос:

– Ваша хозяйка, Крюкан, строит из себя фараониху. Я-то уже прокололся, а вы ещё можете выйти сухим. На севере есть имения, в которых сменился владелец. Они набирают белых, которые знают своё ремесло и не распускают нюни.

Каменщик поднимает глаза на новенькую, ведущую в никуда конструкцию.

– А мельница? – вскрикивает он. – Где она? Вы правда думаете, что ваша хозяйка закажет сюда английскую мельницу, чтобы счёт ещё вдвое подскочил?

Одновременно с его вопросом на другом конце поля появляется старая женщина, которая как может спешит в их сторону. Крюкан рассеяно щурится на неё.

– Не бойтесь, Бертран, – говорит он каменщику. – Вам заплатят, но вообще я, как и вы… Бог ты мой, не для того я всю жизнь холостяком прожил, чтобы в пятьдесят пять выслушивать приказы от девчушки.

Оба смеются. Старая женщина подходит к ним. Это Жюнон. Когда-то давно она потеряла руку на отжиме тростника. И теперь днём сидит с маленькими детьми.

Мужчины ещё гогочут немного, нарочно, чтобы заставить её ждать. Старый закон запрещает выгонять пожилых рабов, во избежание бродяжничества. Но он вовсе не обязывает их слушать.

– Малышка убежала, – говорит Жюнон.

– Кто?

– Дочка Жюльетты, от усадьбы.

– Бог ты мой.

Она сбегает уже второй раз.

Вчера Жюнон не хотела говорить управляющему, думая найти Жюльетту и предупредить её с глазу на глаз, но той не было ни в тростнике, ни в саду, ни в лесах.

– А где мать? – спрашивает Крюкан.

– Не знаю.

Управляющий в ярости поворачивается к каменщику:

– У вас там есть какая-нибудь Жюльетта в воде?

– Я не в курсе имён.

– А великан с одним ухом?

– Да, – отвечает Бернар, – этот есть.

Крюкан оборачивается. Он знает: где великан, там же всегда и Жюльетта. Он указывает Жюнон на акведук.

– Она, похоже, на том конце текущей поверху воды. Найди её, бог ты мой!

Жюнон спускается под арки акведука.

– И скажи ей, что если я первым найду мелкую, то завтра же и продам.

Крюкан совсем не шутит. Он обменяет ту девчушку, как только выпадет случай. Ребёнка, который сбегает, не выправишь. Когда она вырастет, станет как коромантины, которые не подчиняются ничему.

А когда он наконец избавится от девчушки, тем самым расквитается и с матерью, Жюльеттой, которая уже два года дразнит его своей гнусной гордостью и красотой.

Нао озирается. Её и правда кто-то звал.

– Жюльетта!

Ей дали это имя в «Красных землях». Но Нао больше нравится настоящее, как ручьи долины Изейя нравятся ей больше канала из камня и раствора. Она вздыхает. Даёт себе ещё минутку. Полы юбки у неё по-прежнему заткнуты за пояс, на манер «польских» платьев, моду на которые ввела Мария-Антуанетта, когда в четырнадцать лет прибыла в Версаль для замужества.

– Жюльетта!

Жюнон бежит к ней, вскинув единственную ладонь. Нао вдруг вспоминает, что омывающая её ноги свежая вода скоро будет вращать стальные валы для отжима тростника, способные случайно лишить кого-то руки.

– Жюльетта! – кричит Жюнон. – Твоя дочка опять убежала.

Нао снимает соломенную шляпу одной рукой. И отдаёт её стоящему позади великану.

– Лилим.