Одиннадцать часов вечера, вторник, 14 июля. Террасы Версаля. Мадам де Ло думает, что наконец-то оторвалась от преследователя. Она быстро шагает между цветущих олеандров, кадок с гранатовыми и апельсиновыми деревьями. Скользит в темноте тенью. Под юбкой не видно, как быстро семенят ноги.

Она только что спустилась с Южной террасы, где звучит музыка, где множество гуляющих. В залах оранжереи расположились солдаты, на случай, если нужно будет защищать короля. В садах их разместил новый военный министр. Притом в Версале ещё никто не знает о сегодняшних событиях в Париже и Бастилии. По аллеям блуждают придворные дамы с мужьями или поклонниками, бессонные дети, которых катят в колясках кормилицы, приехавшие из города зеваки. Все толпятся в этой части сада, откуда виден свет в покоях королевы.

Мадам де Ло быстро лавирует между кадками. В мае, после бесконечной зимовки за пятиметровой толщей стен, из оранжереи вынесли на воздух сотни экзотических деревьев. Дождь усилил летние ароматы. И хотя небо уже час как прояснилось, они продолжают витать в воздухе. Свежий, сладковатый запах апельсиновых цветков сильнее, чем факельный дым.

Мадам де Ло уже почти не слышит музыки. Чуть дальше вода вздымается вверх двенадцатиметровым фонтаном и с плеском падает в бассейн. Мадам де Ло не сбавляет шага, то и дело сворачивая под прямым углом или делая кружок вокруг пальмы, чтобы убедиться, что за ней не идут. С тех пор как она поселилась в Версале, это стало её ежевечерней прогулкой. Проведя день с королевскими детьми, она всякий раз выходит на закате в сад, прежде чем отправиться в свою комнатку в другом крыле дворца. Но стоит ей высунуть наружу нос, как за её спиной возникает тень. Она ускоряет шаг, приподнимая двумя руками платье, чтобы дать простор ногам.

– Дорогая кузина?

Не вышло. Опять. Он показался из-за кипариса: Леон-Амадей де Бельрив, её двоюродный брат.

– С таким приятным ветерком дождь не мог задержаться надолго.

Он всегда начинает с подобных пошлостей, выведенных из наблюдений за атмосферой. Затем идут измышления:

– Полагаю, когда вы жили в наших колониях, климат там не был так милосерден.

Это вовсе не вопрос: так он ловко, не теряя времени, подбирается к единственно волнующей его теме.

– Я, к слову, как раз думал, нет ли у вас новостей от вашей протеже, мадемуазель де Бассак.

Господин де Бельрив смотрит на присевшую у его ног кузину, которая решила воспользоваться паузой и вытряхнуть камушки из туфель.

– Сударь, – отвечает она, – я уже говорила вам, что Амелия Бассак, должно быть, только-только прибыла в Сан-Доминго. Ещё несколько месяцев новостей у меня от неё не будет.

– Да, вы правы, однако мало ли вдруг.

Мадам де Ло вздыхает. Это почти как если бы она сказала, что невозможно быть одновременно в Париже и в Филадельфии, а маркиз возразил бы: «Но мало ли вдруг». Она кончает завязывать ленту на туфле. Он смотрит на неё не шелохнувшись.

– Не предлагаю вам помощь, кузина. Вот уже пятьдесят лет, как я не завязывал собственных шнурков.

Она знает, что за всей его внешней глупостью и бестактностью скрывается крайне расчётливый человек. Будучи из мелкой сельской знати, Бельрив сумел стать первым камердинером короля, что уже подвиг. Детьми они каждое лето проводили вместе за городом, так что мадам де Ло не строит на его счёт никаких иллюзий. В доме их родственников он был деспотом. В пять лет он мог выкрасть десерт из кухни, добиться, чтобы служанку уволили за кражу, а потом клянчить, чтобы ему заново приготовили хотя бы взбитые сливки или торт.

– Вы знаете, – продолжает господин де Бельрив, – я очень рад, что смог оказать услугу вашей юной подопечной…

– Я уже говорила вам, что мадемуазель Бассак мне не подопечная. Она прекрасно справляется без чужой опеки.

– Знаю, моя щедрость…

– Вы ссудили ей триста тысяч ливров, – перебивает мадам де Ло. – Она должна будет вернуть вам четыреста пятьдесят или отдать на блюдечке «Красные земли». Щедростью, сударь, вы зовёте лотерею, в которой знаете заранее, что любой ваш билет – выигрышный.

Бельрив изображает скромность. Он согласен, это был красивый ход. Вдвоём они поднимаются по ступеням на Южную террасу.

– Я стараюсь вести дела как следует. Вы ведь знаете, моя бедная покойная супруга оставила мне сына. Он уже большой мальчик, и я должен позаботиться о нём как могу.

– Ему, сударь, пятьдесят четыре года.

– Ах, милая кузина, ребёнок всегда останется ребёнком. Знаю, сами вы не изведали этих забот…

Он достаёт из кармана часы и смотрит на циферблат.

– Однако прошу меня извинить, беседу я продолжать не могу: через четверть часа я должен быть у короля, на церемонии отхода ко сну.

Мадам де Ло, ошеломлённая такой наглостью, уже хочет ответить, но замечает бегущего офицера личной королевской стражи.

– Бастилия пала!

– Вы нас разыгрываете? – восклицает маркиз и закусывает свои тонкие розовые губки, чтобы не рассмеяться.

– Народ Парижа идёт на Версаль.

Другие гонцы разносят ту же новость. Народ уже в пути! Кучки гуляющих и танцующих аллеманды возле оркестра сдуло ветром паники. Все они бегут к дворцу.

– А что его величество? – спрашивает маркиз у офицера.

– Думаю, никто пока не решился его известить.

Господин де Бельрив удирает вместе со всеми. Сад пустеет.

Однако мадам де Ло не спешит внутрь. Она наслаждается внезапным покоем. Привалившись к статуе, она смотрит, как скользят по небу тучи. Она-то думала, что на старости лет подыскала себе место, где ничего не происходит, – при очень древнем монаршем дворе, – но, как оказалось, от одного слова «народ» здесь может начаться переполох, как если помянуть лисицу в курятнике.

В Париже всё ещё дождь.

Ангелик для начала идёт к комиссару, который загородился спинами слуг. Фарадон встречает его дулами двух пистолетов. Когда же узнаёт депутата, запирается вместе с ним на два оборота.

– Ну и? Пуссен? – спрашивает Ангелик. – Где Пуссен?

Фарадон клянётся, что отвёл его в Бастилию. Конечно, лично он его в камере не запирал, но кто мог догадаться, что комендант куда-то отошлёт Пуссена.

– Куда они его отвели, комиссар?

– Неважно. Мы свою работу сделали. Радуйтесь, что его не было в Бастилии. Иначе он гулял бы сейчас на свободе.

– Но где его искать? Где он?

Комиссар пожимает плечами.

Ангелик переворачивает пару стульев, орёт, обещает добиться отставки Фарадона. Он знает людей. Он дойдёт до министра.

Он уже приготовился театрально выйти, хлопнув дверью, как трагический актёр, но на то, чтобы открыть все запоры, уходит вечность, так что в переулок он выскальзывает скорее по-крысиному.

Вернувшись к ратуше, Ангелик начинает обход церквей, куда снесли тела убитых. Одержимость берёт верх. Он ищет труп мальчишки в красном платке. Ему нужно убедиться. Он бродит с фонарём, приподнимает запачканные простыни, смотрит на лица, на одежду. Его принимают за отца, за брата, который ищет пропавшего. Женщины провожают его скорбными взглядами. Он единственный, кто надеется, что тот, кого он ищет, – мёртв.

Наконец, ближе к полуночи, он доходит до Гревской площади. Здесь всё ещё многолюдно. Ангелик объясняет, что его ждут в ратуше. Войти ему не дают. Перед дверьми толпятся люди.

– Я должен допросить коменданта де Лоне.

В ответ звучат смешки. Вокруг него собирается народ. Ангелик ничего не понимает. Он должен поговорить с комендантом. Иначе потеряет след Пуссена и его сокровища.

– Я депутат от Сан-Доминго. Именем избранного Учредительного собрания, пусть мне дадут поговорить с господином де Лоне!

Слушающие разражаются хохотом.

Тут он вспоминает про Жака де Флесселя, который председательствует в этой самой ратуше, светящейся окнами прямо над ними. Коллеги по клубу Массиака представили ему Ангелика. Он купеческий старшина, а без малого три месяца назад стал мэром Парижа. Он может помочь добраться до де Лоне.

– Тогда хотя бы предупредите господина де Флесселя. Я его друг.

Теперь хохочут все. Толпа вокруг сжимается. Его слова повторяют для тех, кто не слышал. Ангелика поднимают на руках. Он вырывается. Его несут, как карнавального короля. Но во вполне определённую сторону: ему хотят что-то показать. И действительно, пройдя немного по площади, процессия встречается с другой. Они движутся навстречу. Ангелика толкают со всех сторон.

– Отпустите! Куда мы идём?

– Навестить твоих друзей!

Впереди, над приближающейся толпой, проступают в свете факелов два лица. Ангелик с ужасом вглядывается. Он узнаёт мэра Жака де Флесселя и коменданта де Лоне. Обоих жестоко убили на этой площади, а головы накололи на пики и носят по городу с тех пор, как стемнело.

На крыльце монастыря Посещения Пресвятой Девы Марии Сирим сидит на верхней ступеньке и смотрит, как Альма идёт к ней под дождём. Она обнимает подругу в ответ на её объятия, но не решается спросить, что случилось.

На шею Альма повязала красный платок.

Они ещё долго сидят обнявшись на монастырском крыльце. Здесь, несколько часов назад, они в последний раз виделись все втроём.

Обе не говорят ни слова. Фронтон церкви чуть защищает их от грозы. Альма продрогла. Сирим не узнаёт её. Совсем близко звучат жутковатые крики бродяг, которые обшаривают в темноте разорённую Бастилию.

В час ночи они встают.

Альма забирает у Сирим свой лук.

– Пойдём.

Они уходят прочь под нескончаемым дождём, через весь город. Бредут по набережным, ничего не видя. Слышат, как совсем рядом шумит Сена. Альма держит ледяными пальцами руку Сирим. Дождь всё смешал. И стирает всякий свет. Они доходят до стрелки острова Сите, идут по красному мосту, который ни от чего уже не защищает. На ощупь поднимаются по какой-то лестнице, ещё пара шагов, и они входят в открытую дверь.

И замирают, ослеплённые, подняв глаза к небу.

Здесь тепло. Они наконец в укрытии. Они чувствуют запах сухих трав и горячего воска. Белые стены, горящие свечи. Церковь такая большая, что внутрь поместились бы ещё три поменьше. Они в самом дальнем приделе. Обе развешивают одежду сохнуть, устроив из неё палатку. Уже глубокая ночь. В конце концов они сворачиваются возле одной из колонн, прижавшись друг к другу.

– Сирим…

До сих пор ни одна из них не произнесла имя Жозефа.

– Он ушёл насовсем, – говорит Альма.

Обе слушают ночные звуки собора. Альма чувствует шеей красный платок. Они думали, что единственные укрылись здесь. Однако вокруг порхают крохотные птички.

– А мы будем вместе? – спрашивает Сирим.

Молчание. Колибри тоже замерли. Они уселись роем на каменный цветок первоцвета, вытесанный прямо над их головами.

– Да, – говорит Альма. – Ты будешь со мной.

Она благодарна ночи, что та прячет её слёзы.

Завтра они отправятся на поиски Лама. Найдут где-нибудь судно. У Альмы в кармане целый мешочек золота. Она чувствует его рукой. Впервые она не уверена, ждёт ли её кто-то впереди, за морями. Зато теперь точно знает, что был кто-то позади.