Хоть Альма и не первая переступает порог Бастилии, зато, возможно, единственная знает точно, чего ищет. Те, кто вошёл вместе с ней, забыли, зачем они здесь. Перед ними узкий, мрачный двор между очень высоких стен серого камня. Они в замешательстве. Помнят только свой гнев, голод и то ощущение силы, какое чувствуешь, когда сливаешься с охваченной яростью толпой.

Впереди, по центру двора, их поджидают люди. Десятки людей. Ружья они сложили на землю и стоят в светлых куртках, которые на самом деле – мундиры, в последний миг по приказу вывернутые наизнанку. Возможно, это и спасло их от немедленной расправы. В первую минуту их принимают за узников.

Альма проходит двор наискосок, ни на кого не глядя. Справа она видит ступени и начинает подниматься по бесконечной винтовой лестнице. Каменные стены не успевают просохнуть от зимы к зиме. Ширины бойниц хватает, чтобы внутрь проникал дождь, но не солнце.

Оказавшись на дозорном пути на самом верху стены, Альма смотрит по сторонам. Она видит темнеющее к западу небо, уходящий туда огромный город и что с другой стороны поля и рощи заметно ближе. Дозорный путь идёт большим прямоугольником по периметру стен. Над окрестностями и всей столицей. До такой высоты достают только шпили колоколен, несколько далёких холмов и вздымающийся из лона Сены собор.

Под стенами снова раздаются выстрелы, пули отскакивают от башенных зубцов. Кто-то ещё не в курсе, что Бастилия сложила оружие. Альме нужно отыскать камеры узников. Она бежит между пушек, печных труб, маленьких башенок, ведущих на лестницы. Спускается наудачу в одну из башен, упирается в дверь, которую только толкнуть и войти.

Перед ней ледяная комната с двумя оконными проёмами, в которых перекрещиваются три ряда прутьев. Кровать приделана к стене. Здесь осталась кружка, оловянная тарелка с ложкой. Пол кирпичный. Белые, окрашенные известью стены покрыты надписями, отрывками стихов, неразборчивыми списками. Над кроватью высечено любовное письмо.

Соседняя камера пустует заметно дольше. Дверь открыта нараспашку. Внутри обрывки гобеленов, грязные тени от снятых со стен картин или зеркал. Альма даже не заходит. По лабиринту коридоров разносятся голоса. Она спускается на нижний этаж и оказывается в меньшем из двух дворов, за более низким и не таким старым зданием, разделяющим внутренность крепости.

Шумно проходит группа мужчин. Одежда у них в штукатурке, в волосах бумажные клочья. Они только закончили разорять архивы.

– Где узники? – спрашивает Альма.

– Узники?

Они переглядываются. Кто-то из них видел, как булочник нанизывал найденные на сторожевом посту ключи на длинную вилку, а потом вышел из Бастилии, звеня этой погремушкой по улицам во славу свободы. Но узники? Все и забыли про узников.

В ту же минуту в соседнем дворе побеждённых разделили по группам. Последние пару часов погода хмурится. Вокруг вихрятся сквозняки. Выстрелы прекратились.

Лейтенанта Дефлю сторожат двое. Он пересчитывает своих людей. Он знает, что у другой стороны, у восставших, больше сотни убитыми. Но в рядах стражей Бастилии – совсем мало. Под навесом у дверей лежит бездыханное тело одного из солдат. Ещё трое или четверо не явились на перекличку. И всё.

– Чудо, если так, – бормочет он.

Однако он знает, что в военном отношении разгром чудовищный. За стенами в три метра толщиной и двадцать пять высотой достаточно было лишь принять здравые решения. Луи Дефлю бросает взгляд на губернатора в другом конце главного двора.

Маркиз де Лоне ещё стоит на ногах. Его бы давно втоптали в грязь вместе с его крапчатыми чулками синего шёлка, если бы не вмешательство двух людей. Тех, кто возглавлял последний штурм. Первый из них Юлен, бывший швейцарский гвардеец, заведующий прачечной в Сен-Дени. Второй – из Полка королевы, однако возглавил бунт. Теперь же, чтобы защитить де Лоне от всех, кто хочет вырвать у него парик или пару зубов, требуется уже пятеро, хотя его даже не вывели из крепости.

Сквозь этот кордон пытается прорваться молодой человек. На нём чёрная шляпа с загнутыми с трёх сторон полями и белый кисейный галстук. Это Жан Ангелик, депутат от третьего сословия.

– Пропустите меня. Я представитель народа. Мне нужно поговорить с комендантом.

Сперва его отпихивают, как и прочих.

– Это вопрос высочайшей важности.

– По какому поводу? – спрашивает Юлен.

– По поводу одного узника, которого заключили сюда без следствия… Я должен забрать его, чтобы его допросили и судили справедливым судом.

– Как его зовут? – спрашивает Юлен.

– Жак Пуссен. Возможно, он невиновен.

Лейтенант Дефлю подходит в окружении добровольцев из Национальной гвардии. На груди у них кокарда. Он – их пленник.

– В этой тюрьме Жака Пуссена нет, – говорит Дефлю.

– Бассомпьера, – поправляется Ангелик. – Возможно, его записали как Бассомпьера.

– Прошлой ночью ни один новый узник сюда не входил. Я стоял у этой двери до самого утра. Только на рассвете порог переступили господин де Лоне и трое часовых, охранявших наружные дворы.

Ангелик вежливо улыбается. Он в себе уверен. Комиссар Фарадон заверил, что ночью передал Пуссена лично в руки коменданту.

– Позвольте мне поговорить с маркизом де Лоне.

– Поверьте, в этих стенах нет ни Пуссена, ни Бассомпьера, – сухо повторяет Дефлю, затем обращается к Юлену: – А вы лучше прикажите своим людям выломать двери темниц, чтобы узники, погребённые на шестиметровой глубине под каждой из башен, не померли там.

– Я уже распорядился об этом, – говорит Юлен, стоя по стойке смирно.

Перед лейтенантом швейцарской гвардии вождь восставших вновь становится сержантом, каким был в своё время, служа в том же полку.

Воспользовавшись тем, что он отвлёкся, Ангелик приблизился к коменданту.

Маркиз де Лоне в парике, он весь напряжён, глаза у него сухие. Через силу он изображает гордость проигравших. Чулки собрались морщинками у ботинок, приоткрыв под пастельно-жёлтыми штанами ужасно белую полоску кожи.

– Сударь, – спрашивает Ангелик у него шёпотом, – что вы сделали с гражданином Пуссеном-Бассомпьером, доставленным сюда нынче среди ночи?

– Я, сударь, подчиняюсь королевским приказам, – дрогнувшим голосом отвечает комендант. – И уже давно перестал принимать новых узников.

Ангелик сглатывает.

– Комиссар Фарадон заверил меня…

– Да, он оставил мне арестованного и ушёл. Остальное – уже моё дело. Говорю вам, я не имел права кого-либо принимать этой ночью.

Суета вокруг возобновляется. Коменданта хотят торжественно провести через город до ратуши.

– Ну и где же Пуссен? – кричит ему Ангелик сквозь этот гам.

– Я подчиняюсь приказам, – повторяет комендант.

– Но где он? В какой тюрьме?

– Я скажу это лишь его величеству лично. Письмо с печатью было подписано его рукой.

За толчеёй, внизу одной из башен показалась Альма. Взгляд её встречается с безумными глазами Ангелика. Он тут же её узнаёт. Эта девушка была прошлой ночью с тем парнем в платке, по которому он только что стрелял.

Она исчезает на очередной лестнице.

Ангелик догоняет коменданта и его конвой. И шепчет ему, у самого уха:

– Я могу помочь вам, сударь. Я депутат. Знаю нужных людей. Назовите мне только тюрьму, куда его отвели. Или хотя бы кто его сопровождал из солдат.

– Из солдат? – спрашивает комендант. – Вот же он.

Де Лоне показывает на труп возле крыльца.

– Он был единственным, не считая меня, кто знал, где ваш арестант.

Де Лоне уносит толпа. Он двумя руками прижимает к голове парик.

– Господин комендант… – умоляет Ангелик.

– Сударь, оставьте меня в покое. Это дело чести.

Униженный, избиваемый конвоирами маркиз де Лоне цепляется за свою нелепую верность, в которой вся его оставшаяся власть.

За подъёмным мостом Ангелик наконец оставляет коменданта, и тот удаляется под сгущающимися над Парижем чёрными тучами.

Он ещё найдёт возможность его допросить.

Ангелик разворачивается. Он замечает, что стоит рядом с тем местом, где упало на землю тело парня с платком. Ангелику нужно его видеть. После выстрела тот упал у него на глазах. Но теперь он хочет удостовериться в его смерти. Нужно, чтобы больше никто, кроме него, не искал Пуссена.

В тот же миг, чуть поодаль, Альма собирается выходить из крепости. Замки на дверях темниц ломали при ней. Узники один за другим выходили на свежий воздух, щурясь от дневного света. Пуссена среди них не было.

Куда он делся? Прошлой ночью она сама дошла с ним прямо до ворот тюрьмы. Кто мог успеть освободить Пуссена?

На ум ей приходит Жозеф. Если не он, то это просто колдовство.

Ангелик отыскал точное место своего преступления. Тело исчезло. Он подбирает красный платок. Вокруг другие жертвы так и лежат всюду на земле, но того парня среди них нет. Ангелик вздрагивает от скользнувших за шиворот первых капель дождя. Он кладёт платок в карман. Ворошит ногой землю. Ни следа крови. На худой конец, он ищет свинец в древесине двери.

Когда он уже думает уходить, за его спиной вновь возникает темнокожая девушка. Она остановилась под дождём и смотрит на него. Ангелик отшатывается.

Она стоит прямо. Не двигаясь. Ангелик глядит на неё как на собственную совесть, сверлящую его взглядом тёмных глаз.

– Убирайся!

Когда она разворачивается и уходит, Ангелика вновь пробивает дрожь. Что она здесь делает? Что знает про сокровище? А про только что совершённое им преступление? Он должен отвести от себя подозрения и убрать её с дороги. Она наверняка ищет мальчишку, в которого он стрелял. И Пуссена, возможно, тоже.

Альма оборачивается. Ангелик бежит за ней. Он весь мокрый. Вода со шляпы течёт на воротник. Он протягивает ей красный платок.

– Ты потеряла друга?

Она не отвечает.

– Больше ты его не увидишь. Всё кончено.

Альме следует быть осмотрительней, однако вид у молодого человека такой потерянный, что ей хочется ему верить.

– Твой друг ушёл навсегда. Ушёл вместе с плотником Жаком Пуссеном.

Ангелик выжидает. Он читает по лицу, как действует на неё каждое произнесённое слово, как пронзает ей сердце. Она подходит и берёт у него платок.

– Вместе они найдут то, чего хотели, – говорит Ангелик тихо, – они уже не вернутся.