Наверху по дозорному пути за зубцами стен бежит лейтенант Дефлю, а следом несколько его людей.

– Где он? Ищите в подвалах и в часовне!

Ему только что сообщили, что его командир, комендант де Лоне, исчез где-то на лестницах крепости, хотя Дефлю и приказывал не оставлять его одного. Он посылает ещё солдат во все восемь башен, а сам направляется вглубь крепости.

Он вспоминает, что среди беспокойных речей маркиза проскальзывало что-то про горящие книги. Кто знает, на какие он способен безумства? Лейтенант толкает дверь в библиотеку. Архивы и книги стоят вдоль стен плотными рядами. Это один из немногих солнечных залов крепости. Свет пронизывает его насквозь, однако коменданта здесь нет.

Слышатся громкие голоса. Всплески их долетают из ближайшей башни. Её называют башней Свободы – странное название для самой древней части тюрьмы. Лейтенант бежит туда. Надо было первым делом осмотреть помещение, где уже несколько дней хранятся двести пятьдесят пороховых бочек.

Войдя, он прежде всего видит двух солдат, не подпускающих коменданта де Лоне. Штыки ружей касаются его горла.

– Господин комендант…

В руке у маркиза де Лоне горящий льняной трут. Пороха в комнате хватит, чтобы весь район, до самого Лувра, взлетел на воздух.

– Отзовите ваших солдат, лейтенант.

Дефлю медленно подходит.

– Сударь, – говорит он, – все мы готовы жертвовать собой ради верности королю. Однако этого делать не нужно.

– Бастилия – моя, – хнычет де Лоне. – Я родился тут, понимаете?

Лейтенант Дефлю вклинивается между ошеломлёнными солдатами.

Он просовывает ладонь между штыками, берёт из руки коменданта зажжённый трут. Достаточно парящей в воздухе пыли, чтобы случилось непоправимое. Лейтенант пятится, медленно отступает к двери и, чуть поднявшись по лестнице, выбрасывает трут через бойницу.

Снизу Ангелик видит, как всполох пламени пролетает вдоль каменной стены и падает в ров. Он снял со ствола штык, так что ружьё теперь в длину лишь полтора метра. Это оружие для пехоты, кремнёвое, очень точное на расстоянии до ста пятидесяти метров и всё ещё способное убить с двухсот. Конец ствола торчит из слухового окна. Жан Ангелик целится со своего наблюдательного пункта.

Прежде он стрелял только на охоте, в лесах вокруг бабушкиного замка. И подстрелить скворцов было куда труднее, чем сидящего на пороге мальчишку с красным платком вокруг шеи. Нынешняя цель совершенно неподвижна, паренёк в дверном проёме как в раме, в каких-нибудь тридцати метрах от него. Руки у Ангелика не дрожат. Ружьё одноствольное. Перезаряжать его с дула слишком долго, так что второй попытки не будет.

Он выжидает. Давеча, среди общей пальбы, его выстрел сошёл бы за шальную пулю. Но теперь всё иначе. Если кто-то внизу стены выстрелит в другого, из своего же лагеря, то в наступившей тишине это сразу заметят. Нужно ждать нового штурма.

Ангелик зажмуривает один глаз. Паренёк у него на мушке, на одной линии со стволом. Когда прошлой ночью Ангелик застукал его в доме Пуссена на Королевской площади, с двумя девчонками, он наверняка тоже искал там сокровище. А если крепость падёт, плотник опять окажется у него в руках и он продолжит поиски. Нужно раз и навсегда избавиться от соперника.

В пять часов восставшие снова начинают суетиться перед мостами, вокруг пушек. Ангелик чуть высовывается из окна, чтобы взглянуть на них. Сначала он опасается, что гарнизон капитулирует. Сквозь специально устроенную щель в досках подъёмного моста машет какая-то белая тряпка. Если комендант решил сдаться, то Бастилию возьмут без боя и Ангелику так и не удастся выстрелить. Но белое пятно, которым потряхивают с той стороны моста, – это не белый флаг капитуляции, а лишь послание на листке бумаги. Его пытаются достать, выдвинув над пропастью доску на манер переходного мостика. Первый мужчина решает рискнуть. Он падает, переломав кости на дне восьмиметрового рва.

Альма совсем рядом, она по-прежнему укрывается в здании кухонь на мосту.

– Слушайте!

Один из вожаков влез на колесо пушки. Обращаясь к артиллеристам, он зачитывает добытое-таки послание:

– «У нас есть десять тонн пороху, и мы взорвём весь квартал, включая гарнизон, если вы не согласитесь на наши условия капитуляции». И подпись: «Комендант де Лоне. Писано в Бастилии, в пять часов пополудни четырнадцатого июля тысяча семьсот восемьдесят девятого года».

Вокруг раздаются крики:

– Подлость какая!

– Опускай мост! Опускай мост!

Старый санитар Адриен Мен глядит на всё, встав рядом с Альмой. И вытирает руки тряпкой. Он как мог перевязал рану юноше, который уже давно без сознания, но ещё жив.

– Комендант хочет покинуть Бастилию с почестями, – говорит он. – Пару часов назад ему бы их оказали, но теперь поздно. Лично я повезу мальчонку в больницу. Я простой торговец вином. Те тридцать граммов свинца, что гуляют у него где-то между рёбер, мне самому не достать.

Гомон снаружи усиливается. Новость о комендантском шантаже достигла площади.

Альма вытряхивает уголь из стоявшей у печи тачки. Остальные, кто укрывался здесь с ними, ушли во время перемирия.

– Везите его на этом.

– А ты? – спрашивает Адриен Мен Альму.

– Мне нужно найти кое-кого внутри.

– А если всё взлетит?

Альма должна остаться. Обязана, ради старого доброго Пуссена, который однажды, на корабле, спас ей жизнь.

Вместе они поднимают юношу, кладут его в тачку. Ухает первый выстрел. Альма закрывает глаза, как будто догадалась, что случилось.

– Ты в порядке?

– Да.

– Тебе надо с нами.

Стреляют ещё несколько раз, потом всё смолкает. Альма выглядывает наружу, из-за косяка. Оба моста опущены. Крепость сдалась.

Адриен Мен хватается за рукояти тачки.

Он тащит раненого против течения, надеясь успеть, пока толпа не хлынет на приступ Бастилии. Один раз он оглядывается и видит Альму уже на подъёмном мосту.

Встречный поток становится плотнее. Слева, у стены, растянулось тело. Другие так и покоятся на земле, сражённые во время штурма крепости, но у этого шевельнулся в пыли палец.

Так что тачка резко меняет курс посреди толпы. И подъезжает к белой стене. Шестнадцатилетний юноша лежит перед дверью навзничь. Виноторговец поднимает руку, которая, он видел, шевельнулась. Прижимает большой палец к внутренней стороне запястья. На несколько секунд весь мир вокруг замолкает. Наконец он кивает. Он почувствовал глухой, едва ощутимый пульс.

– Тебя, котёнок, ещё ждёт дорога.

Он поднимает Жозефа и кладёт его рядом с первым юношей.

Красный платок остался лежать на земле.

Все трое удаляются. Если бы мы взмыли чуть выше, то увидели бы, как ручная тачка пробирается сквозь встречный поток. Адриен Мен, старая кляча в чёрной шапочке, толкает перед собой тачку с двумя неподвижными телами… А если смотреть с еще большей высоты, то лишь брошенный платок Жозефа будет виднеться во всём этом беспорядке, как красное пятнышко.