На баяне играю я.

Нет никаких сомнений, что баян – подарок богов. Они, боги, наверное, думали-думали и поняли, что это единственный способ усмирить человеческую гордыню. Начинаешь вроде играть… Вот хоть тему из «Крёстного отца» Рота[9]… И сразу сталкиваешься с первым усмирительным приёмом: пальцы не слушаются.

В игре на баяне очень важно, чтобы каждый палец вставал на свою кнопку – только в этом случае музыка будет музыкой, а не суетой.

Так вот мои пальцы поначалу как хотят, так и встают. Смотришь на них с удивлением, как на сосиски, и спрашиваешь: «Чего вам не хватает-то? Почему на ноту соль встаёт то третий, то четвёртый, а то и пятый палец?» Но повторяешь, повторяешь… и ура! А только ускоришь темп, как опять на соль лезет какая угодно сосиска, но не та, которая нужна…

После такого занятия по усмирению пальцев думаешь: «Как же я могу добиться дисциплины от детей, если я собственные пальцы дисциплинировать не могу…»

Но, к счастью, этот этап проходит.

Тут же, правда, наступает второй.

И пальцы все стоят на местах, и набираешь побольше воздуха в лёгкие, и начинаешь играть, и попутно думаешь: «О небеса, я играю на баяне, как богиня…» – вот в этот момент кто-то как будто даёт подзатыльник, и из головы вылетают все ноты. Начинаешь путаться.

– Ты должна думать только о нотах, – говорят мне боги, создавшие баян. – Никуда не улетай.

Но и этот этап тоже проходит. И вроде бы ты уже на вершине. И пальцы вышколены, и мозг не отключается, и вот он, кайф…

Но тут приходят дети. Варя с укулеле, Паша с губной гармошкой. Они начинают говорить мне, что мы группа. Они начинают говорить, что летом поедем на фестиваль. И вообще:

– Давай начинай!

– Та-да-да-да-да да-да-да-да да-да-да-а-а-а… – завожу я мотив из «Крёстного отца». И музыка уносит меня на Сицилию. Вот ветер морской играет подолом платья. Вот парят чайки. Вот зреют апельсины…

– За-чем Ге-ра-сим у-то-пил сво-ё Му-му!!! – вступает Варя громко, как Фрося Бурлакова на прослушивании[10].

А Паша берёт на гармошке верхние ноты.

Я слышу, как боги, создавшие баян, падают на небесах без чувств.

Шнура прячется, Бася ругается, Фима вообще ничего не понимает. И только Рони… Рони, которая боится фейерверков и самокатов, будильников и ложек, ложится у ног и слушает. Не спит, только хвостик иногда стучит по полу в такт. Рони любит, когда я играю на баяне.

Но как-то однажды после занятий я неплотно закрыла футляр.

– Хозяюшка, хозяюшка, – прибежала ко мне Рони. – Там Фима кнопку от твоей пиликалки-ветродуйки пытается оторвать.

Я побежала.

Застала кота, который, согнувшись, ковырял лапой в футляре сквозь щель.

– Ш! – сказала я.

– Ну что сразу «Ш»? Что сразу «Ш»? Я репетирую. Сыграю вам скоро настоящую музыку. – И завёл: – Выйду ночью в поле с кото-о-о-ом…

– С конём, – поправила я.

– В оригинале – с котом.

– Отлично. Ждём с нетерпением. – Я захлопнула крышку футляра и защёлкнула замки.

– Завидуешь, да? – Фима зыркнул на меня с осуждением. – Когда это настоящему музыканту мешал закрытый врагами футляр?

И кот, запрыгнув на крышку, начал лизать и кусать давно повреждённый кусочек обивки на футляре.

– Ш! – снова я.

– И это, что ли, нельзя?

– Нельзя.

– Мне в этом доме ничего нельзя! Гирлянду жевать нельзя, фикус рыть нельзя, лежать на столе в позе древнегреческого бога, пока вы обедаете, нельзя…

– Можешь на футляре полежать. Разрешаю.

– Вот спасибо! А и полежу! Настоящий музыкант (в отличие от тебя, естественно) способен на баяне даже через футляр играть.

И Фима отвернулся от меня. Я думала, он обиделся, но нет…

На звуки пения стали собираться домашние.

– Божественно, – откликнулась Бася.

Фима сначала блаженно улыбнулся, а потом прищурился на Роньку:

– Не ты ли, шавка, на меня настучала?

– Ужас, Фима, – сказала я. – Что за тюремные замашки? Кем вообще был твой первый хозяин?

– Кем бы он ни был – за базар он отвечал.

И снова зыркнул на Роньку. И, конечно, после этого взъелся на собаку. Проходу не давал. Стоило мне сесть играть, а Роньке в блаженном ожидании лечь рядом, Фимка тут же бежал и давал собаке то по уху, то по морде. Мстил, одним словом.

Кот пояснял:

– Вот я о чём. Виноват, что не давал Роньке слушать твоё пиликанье… Может, если бы она слушала спокойно музыку твою, она и на фейерверки спокойнее среагировала. Вот тут я был неправ, конечно. У каждого же свои вкусы. Кто-то и работу циркулярной пилы за музыку принимает…

И кот грустно-грустно понурил голову. Тут я даже не знала, что сказать этим двум кошкам и коту. К счастью, зазвонил телефон. Мужчина сказал, что видел похожую собаку на 7-й линии, она бежала в сторону Разинского шоссе.

Я рванула туда.

Снега местами по колено. Ноги мои вязли в нём, и уже порядочно забилось в сапоги, ручейки холодными дорожками стекали по щиколоткам.

Никого не было на 7-й линии. Если и пробегала Рони, снег спрятал все следы. Снег способен всё засыпать, всё укутать – кроме боли в душе.

А потом ещё позвонили. И уже другой мужчина сказал, что видел Рони в конце Цветочного переулка. Я рванула и туда. И опять безуспешно. За это время я, наверное, перезнакомилась со всем частным сектором.

Потом позвонил Паша. Он пришёл из школы.

– Скажи, что ты её нашла.

– Не нашла.

Заплакал.

Вернулась домой пообедать, поработать, погрустить. Фимка так и сидел на подоконнике. Бася и Шнура спали на кухонных стульях.

– Я в том виноват, что не ценил Рони, – вдруг сказал кот и прижался головёшкой своей к стеклу. – Помнишь, как она любила вставать на Варину кровать и смотреть в окно… Ты ещё всё время ругала её: куда лапами на подушку.

– Помню, конечно, – вздохнула я.

Трогательная наша собаченция любит понаблюдать за прохожими, но особенно – порычать на проходящих коллег. «Р-р-р-р… Да как ты смеешь ходить под моим окном!» Иногда и на лай переходит. Но чаще она просто молчит. Просто смотрит на мир за окном.

Фимка любит по этому поводу поиздеваться. Вскакивает, например, на стол, тыкает Роньку:

– Чё зыришь?

Ронька отрывает мечтательный взгляд и уже разевает пасть, чтобы рассказать коту о том, как прекрасен мир, как прекрасна жизнь, а если в животе курочка – больше ничего-ничего и не надо…

– Чё зыришь? В штаны напузыришь! – выдаёт Фимозятина и готовится к бою.

Но Рони смотрит на него недоумённо.

– Не поняла, что ли? В штаны! В штаны! Где у тебя штаны?

Рони оглянулась на свой хвост, помахала.

– Да нет у тебя штанов, бестолочь! У тебя только бабушкины панталоны!

Рони снова оглянулась… У собачухи нашей действительно смешные панталоны: шерсти много, хвост пушистый, и две тоненькие задние ножки торчат. Когда она спешит по делам, то сзади похожа на революционера в пушистых штанах галифе.

Но Рони-то этого не знает.

Фима продолжает ржать, но, замечая, что реакции нет, мрачнеет. Подчёркивает:

– У тебя нет штанов!

– Это я знаю. А что такое «напузыришь»?

Фима уже зло буравит глазами такую глупую-глупую собаку:

– Мне не о чем с тобой говорить.

Спрыгивает со стола и уходит, огорчённый, что драка не состоялась.

Рони же поворачивается к окну, взгляд её снова затуманивается. Как прекрасен этот мир, как прекрасен…

Как она? Где она? Найдись, моя хорошая, найдись.

Снег шёл снова целый день.

– Получается, Ронька – глупая. Трусливая очень. Доверчивая излишне. Но вот эта бабочка внутри помогает ей всё равно видеть всю красоту этого огромного мира. Просто видеть – без всяких выводов и мыслей, – выдал Фима и тяжело вздохнул. – А я…

Я даже не ожидала от него таких умозаключений.

– Но вот вопрос, – кота тут же бросило в другую крайность. – Если вы все видели, что я так неправ… Что же молчали?

– Я не молчала, – сказала я. – Но, возможно, стоило бы тебя почаще одёргивать.

– А вы, девчонки? – кот посмотрел на Басю и на Шнуру. Те открыли глаза.

– Иногда видишь что-нибудь ненормальное и уговариваешь себя, что это на самом деле нормальное. Просто очень хочется спать. – Шнура зевнула.

– Или думаешь: само всё как-нибудь пройдёт… – Бася поправила усы.

– Получается, и вы тоже виноваты…

На второй день нам звонили ещё несколько человек, которые «вроде её видели», – и мы срывались и бежали по линиям, по улицам, в парк… Мне казалось, мы гоняемся за призраком.

Мошенники звонили тоже. Фимка всех проклял. Я уже не спорила.

Чат «Собачья школа»:

Чип-Женя: Пешком прошла от станции до дома. Вообще ни одной собаки.

Собачья учителка Настя: Она где-то забилась, потому что снег. И перебежками передвигается. Много людей видели её.

Ричи-Аля: Этот снег… Может, кто-то приютил?

Я: Да там объявлений столько… Позвонили бы.

Берта-Лена: Я верю, что найдётся она.

Злата-Света: Пусть найдётся!

Пусть найдётся. Пожалуйста, пожалуйста, пусть найдётся.