Утром списались в собачьем чате.

Собачья учителка Настя: Тишина?

Я: Ещё три мошенника. И поздно женщина писала, что видела похожую у станции. Лёша ездил – опять призрак.

Собачья учителка Настя: Через час хочу до усадьбы дойти.

Ричи-Аля: Мы с тобой.

Берта-Лена: Я на работе. Держите в курсе.

Злата-Света: После учёбы обойду со Златой микрорайон.

Чип-Женя: Сегодня на смене. Пишите.

Я: Я по линиям до Чёрной дороги.

Паша и Варя в школе. Лёша уехал на работу – в театр. Снова идёт снег.

Я смотрю на пустую Ронину миску, и мне хочется скулить. Или выть.

Бася и Шнура спят. Фима смотрит в окно. Подлетает синичка – в такой-то снегопад. Голоду не прикажешь… Фима даже внимания не обратил.

Кормушку я вешала в октябре. Синички сразу разведали. Бася и Шнура быстро к ним привыкли и перестали обращать внимание, а Фиму плющило.

– Вот ты умная, – говорил он мне тогда, стоя на подоконнике и выглядывая птиц. – Как ты их ловить-то будешь? Окна закрыты.

– Я их не собираюсь ловить.

– А зачем кормухи повесила?

– Чтобы кормить.

– Вот ты дурёха. – И упал.

Головой потряс, снова запрыгнул, начал стекло скрести.

– Фим, – зову кота. – Там тройной стеклопакет. Бесполезно скрести.

– Это я их подзываю: летите сюда, вкусные тефтельки в кляре, летите сюда скорее!

Но синички, видя его, шарахаются.

– А вот знаешь, – Фима отвлекается, – можно кормушечку побольше повесить и голубей ловить.

– Я не буду готовить голубей.

– Да ты дослушай!

– Ну?

– Мы их не будем готовить. Мы будем их ловить, красить и на праздники людям поставлять. Для атмосферы. На свадьбы – белых, на похороны – чёрных, на Первомай – красных.

– А если они не согласятся?

– Тогда мы… – но Фима договорить не успел. Прилетела синичка, и он с криком «По ко́ням!» рванул к окну.

Но сейчас Фиме всё равно. Он, как и я, смотрит на бесконечный снег. С утра, на удивление, ни один мошенник не позвонил – видимо, закончились. Но и сообщений ни от кого не было. Чаты уже начали глохнуть. Новость в интернете живёт даже меньше, чем свежие бумажные газеты.

Я вышла обойти сначала микрорайон по периметру. Все помойки проверить. Хотя собачья учителка Настя и сказала, что на стрессе Ронька не будет есть. Ну вдруг… Потом доехала до станции. Поспрашивала водителей маршруток, продавцов. Тут часто прибиваются бездомные собаки.

Но Рони никто не видел.

Вернулась домой дождаться детей из школы, чтобы снова пойти вместе. Фима всё так же смотрел в окно, потом обернулся ко мне:

– Ты не виновата. Ты – хорошая хозяйка. У каждого мог расцепиться ошейник. Каждый мог потерять адресник. Да и собачий характер не предскажешь.

Я кивнула, хотя, конечно, не легче от этого.

– И я подумал… Я, в общем-то, тоже не виноват. Я такой, какой есть. И, я уверен, Рони знает, что я её лю… Ну… А самое главное – я больше шутить не буду. А если буду, вы мне сразу скажите кодовое слово.

– Какое кодовое слово?

– «Гагарин».

– Почему «Гагарин»?

– Я летал, и он летал… Он мой кумир!

– Договорились.

Бася и Шнура тоже кивнули. Фимка перебирал лапками, какая-то мысль всё равно не давала ему покоя.

– Если ты не виновата и я не виноват, то кто?

– Никто.

– Нет. Кто-то должен быть виноват. Те, кто запустил фейерверк, может? Что, они не видели, что ли, что рядом собака?

– Думаю, нет. Мне кажется, те, что запускают фейерверки рядом с домами, о животных вообще не думают.

– Вот тогда они и виноваты! Бестолочи!

– Фим…

– Может, сама Рони виновата? Мы вот с этой стороны нашу беду не рассматривали.

– Перестань, Фима. Нет смысла искать того, кто виноват.

– Нет! Когда знаешь, кто виноват, – знаешь, на кого злиться. А тут на кого злиться?

– Не злись.

– А что делать?

– Надейся.

– А если… – и Фима вздохнул тяжело-тяжело.

– А если – то просто помни: иногда никто не виноват.

– Я просто так хочу, чтобы она вернулась… – Фима лёг на подоконник клубочком и спрятал мордочку.

Зазвонил телефон.

– Собаку вашу нашёл. Деньги переведите – привезу.

– А фото можете выслать?

– Не могу. Нет у меня времени на фото. Деньги кидай, или я твою собаку выброшу…

Я сбросила. Номер заблокировала.

– Проклят, пустодушный! Быть тебе в пустоте до конца твоих дней и пустотой остаться, – пробормотал Фима, не поднимая головы.

Я закрыла глаза. Не пускать, не пускать в себя страшное, злое, чёрное… Не искать виноватых. Нащупать, почувствовать внутри себя какую-то светлую опору… Вспомнить что-то доброе, вечное и простое одновременно. Что-то про доступное каждому. Найти, найти в себе этот якорь.

Вспомнилось: этот бесконечный снег начался ещё в первых числах февраля.

Как-то утром я разлепила глаза от воя за окном. Подошла посмотреть – снега столько, что света белого не видно. Выла какая-то собака через дорогу, впрочем, возможно, это был дворник (из-за снегопада не разберёшь).

У нас один дворник на три дома. Чистит на совесть, но не успевает. Пока дойдёшь до последнего подъезда последнего дома, первый в первом уже снова завален. В чате попросили выйти помочь чистить снег, кто может.

Мы с Пашей пошли. Нам с Пашей, в принципе, по жизни делать особо нечего.

С нами вышли такие же бездельники: сосед со второго этажа и сосед с третьего. Гребём снег. Идёт ещё одна соседка, несёт горячий осетинский пирог с картошкой и сыром.

– Так, давайте по кусочку, – и ломает нам этот пирог.

Вкусный пирог. Как надо. У соседки на ресничке застряла узорная снежинка и щёки розовые. Прожевали. Поблагодарили. Гребём дальше.

Другая соседка выходит:

– У меня тут муж ездил к родственникам в Воронеж. Сок яблочный домашний. Очень хороший. Возьмите, пожалуйста, – и подаёт пластиковую бутылку сока.

Выпили и сока.

Гребём-гребём снег – навстречу нам дворник.

– Бог в помощь! – кричит.

– Мы у своего подъезда почистили, – говорю.

Он улыбается:

– Ой, спасибо, – и понятно, что для него это как осетинский пирог и как сок домашний разом. Потому что на смене он с четырёх утра.

Я улыбаюсь. Хорошо, когда тебе кто-то помогает просто так. Но когда ты сам просто так помогаешь – это тоже здорово.

– Тяжёлый день, – вздыхает дворник и снова начинает грести снег.

Хороший день был тогда. Добрый. Мы так устали, что спали без задних ног, а проснулась я оттого, что Ронька во сне гнала кого-то: лапки её скребли по полу, тявкала она тихо и смешно.

Найдись, пожалуйста, найдись, хорошая наша.

…Пришли дети. Наскоро поели. Ронины одноклассники написали в чате: не нашли, тишина. И снег. Снег и тишина. Пошли по линиям с Варей и Пашей. Пока брели до парка, не встретили ни одного человека. Пусто-пусто.

– Мама, так грустно, – говорит Варя.

Только на никогда не замерзающем прудике утки гребут к берегу, завидев потенциальных кормителей. Крякают, кряхтят. Паша начинает с ними беседу:

– Кр-кр-кр-кр. Рони не видели?

Они гурьбой к нему, потолковать, что к чему.

– Мам, вдруг они его укусят, – говорит Варя.

Потом сама же смеётся. Варя фантазёрка удивительная. И это с возрастом не проходит, к счастью.

– Конечно, у уток же такие зубы… Почти как у акул, – реагирую я.

И мы представляем, как зубастые утки наконец показывают свою истинную сущность.

А потом перестаём смеяться. Листовки наши, промокшие насквозь, висят на столбах. С них смотрит наша Рони.

– Мама, вдруг мы её никогда не найдём? Вдруг это всё? И мы оказались вот такими плохими хозяевами. Собаку потеряли.

– Вдруг её кто-то украл, себе забрал? – добавляет Паша.

Зазвонил телефон.

– Вы собачку не нашли ещё?

– Нет.

– Я охранник. На Третьей линии у нас тут прибилась. Со вчера.

– А вы можете фото прислать?

– Да у меня, по правде, телефон-то кнопочный…

– Мы сейчас придём. Минут двадцать нам до вас. Можете попридержать?

– Закрою в вагончике. Дом тринадцать.

И мы побежали. Вдруг снег перестал идти. И солнце откуда-то появилось. Мы месили белую кашу, вдыхая холод, выпуская пар. И Паша падал, и Варя тоже – и сердца стучали, бум-бум, и мысли были: только бы, только бы. Ну пожалуйста…

Тринадцатый дом оказался чем-то вроде маленького отеля, я и не знала, что здесь такое есть. Набрала номер охранника, он выглянул, приоткрыв калитку. В возрасте уже дяденька. Дедушка, скорее.

– Мы за собакой.

– Сейчас выведу.

И снова калитку закрыл. А мы ждали. Мы ждали. Ждали. И время текло так медленно… Оно остановилось.

А потом он вывел.

Рони.

Мы бросились к ней, а она как встала, так и стояла. Не завиляла хвостом, не улыбнулась даже. Я бухнулась на колени, обняла её, а она просто положила мне морду на плечо и вздохнула.

– Это точно ваша собака? – спросил дяденька.

– Точно! Мы её уже три дня ищем. – Я размазала слёзы по щекам, слёзы и сопли, чего уж стесняться.

Судорожно соображая, стала искать кошелёк, надо же отблагодарить.

– Да что вы! – охранник замахал на меня руками. – Уберите быстро. Как не стыдно! Родное существо нашлось. Неужели за это деньги платят?

И ушёл.

Я позвонила собачьей учительнице Насте, и она приехала за нами, забрала – у меня с собой ни поводка, ни ошейника.

Мы сели в машину. Варя взяла Рони на колени – большое наше чёрное, лохматое, родное существо.

– Да, Роньк, приключение у тебя, – сказала Настя. – Давай успокаивайся и на занятия приходи.

Ронька молчала.

– Она сейчас будет отсыпаться. А потом тяжеловато будет гулять. Готовьтесь. Но ничего. Всё наладится.

Мы ехали. Паша плакал и смеялся. Варя уткнулась носом в чёрную шерсть. Я звонила Лёше:

– Нашли!

– Нашли! – радостно повторил Лёша, и я услышала, как на фоне другие люди там, в театре, тоже подхватили: нашли-нашли-нашли…

И солнце разогнало облака, и снег переливался и, казалось, пел: нашли-нашли-нашли…

И собачья учителка Настя улыбалась, ведя машину, глядя на нас в зеркало: нашли.

Я сфотографировала Рони. Она так и сидела у Вари на коленях, положив голову ей на плечо. Закрыла глаза, казалось, спит. Я отправила фото в чат «Собачья школа», и он сразу отозвался:

Злата-Света: Ура!!!! Счастье!

Берта-Лена: Бедная наша девочка. Ура!

Ричи-Аля: Ну, нашлась путешественница!

Чип-Женя: Ронька, ура!

У порога нас встречал Фима. Он сначала присел, потом подпрыгнул, потом выдохнул:

– Так… Так… Рони… Проходи. Вот… сюда-сюда. Лежаночку тебе сейчас. Мамаша! Мамаша!

– Что ещё за мамаша? – откликнулась я.

– Не время препираться. Гони за мраморной говядиной. А потом весь вечер будешь на баяне играть.

– Фим…

– И не спорь! Так, Пашка, уйди с дороги. Дай Рони пройти. Расступились все, расступились.

– Фим…

– А?

– Ей надо полежать. Просто отлежаться в покое.

– Понял! Понял! Все рты закрыли. На баяне играть не будешь. Неделю.

– Месяц, – вставила Бася.

Паша рванул в комнату и почти сразу вернулся:

– Мама, давай сразу адресник повесим.

– Правильно-правильно, – Фима быстро закивал. – Она сейчас в таком состоянии, что и в квартире может потеряться.

Мы вернули адресник на шнурок. Рони легла на лежанку и заснула.

Она проспала остаток дня. Проспала ночь.

Я просыпалась, наверное, каждый час. Тревога последних дней ещё жила в сердце, и оно привычно щемило: где моя собака? Но потом я вспоминала, что собака дома. И несколько раз за ночь я подходила к ней, гладила. Утром пришлось разбудить в туалет. На улицу Рони идти не хотела, и я вынесла её на руках и занесла обратно.

Вернувшись, Рони снова легла спать.

– Она что, теперь всегда такая будет? – спросил Фима.

– Дай ей время.

Лишь на третий день Рони снова начала вилять нам хвостом – сперва несмело, а потом уже вовсю. Ну и курочка, конечно, помогла.

– Роньк, ну расскажи, как дело-то было? – приставал к собаке кот.

– Да не помню я… Всё было белым и белым…

– Может, курочка тебе освежит память?

Рони поднимает уши, задумывается:

– Грудка?

– Грудка.

– Ну… Может…

– Мамаша! Курицу вкуснейшую! Два раза!

Фима после того, как Рони нашлась, начал называть меня мамашей. Надоел с этим жутко.

Ничего Рони не смогла рассказать из своего трёхдневного путешествия. Только то, что всё было белым – и белого этого было так много, что, казалось ей, весь мир выцвел.

Через полторы недели только она, задремавшая было на Вариной кровати, вдруг вздрогнула:

– Вспомнила! Коня видела!

– Вау! – подскочил Фима. – Подробности есть?

Рони посмотрела в потолок:

– Помню, что белое сменилось чёрным. Стало очень тихо. Я спряталась за большими ящиками с мусором. И тут вдруг конь…

– Подробнее, Рони! Как он выглядел?

– Мордочка вытянута, серенький такой, и хвостик длинный, тонкий…

Бася нахмурилась и посмотрела на Рони. Фима начал ржать.

– А почему ты решила, что это конь? – уточнила я.

– Так я спросила: «Ты кто?»

– Подожди-подожди, – кот уже начал икать от смеха. – И он тебе ответил: «Конь в пальто»?

Рони кивнула.

– Обманули тебя, собака! Кони в пальто не ходят!

Рони посмотрела на меня, на Басю, на Фиму:

– А в чём они ходят?

– Они ходят в… – смеялся Фима… – Ходят в…

– Гагарин, – тихо сказала я.

– Гагарин, – повторила Бася.

– Рагагин, – спросонья прошептала Шнура.

– Кто-кто? Это был Гагарин в пальто? – переспросила Рони.

Фима встрепенулся. Даже лапкой пасть прикрыл. Потом подошёл к Рони:

– Я вот упал с сорок второго этажа. И провёл самую страшную ночь в своей жизни под балконом. Было холодно, жутко, темень непроглядная…

– Фим, была летняя ночь. Тёплая и одна из самых коротких в году, – напомнила я.

– Сейчас не об этом. В общем, Роньк, я тогда тоже коня видел. Такого же, как ты.

Рони поставила лапы на подоконник и посмотрела в окно.

– Может, это зебра была… – прошептала она тихо, и я заметила, что взгляд её привычно затуманился: как прекрасен этот мир, как прекрасен.

Наша Рони. Смешнулька, глупышка, доверчивое чудо. Вернулась полностью.

– А может, и жираф, – сказал Фима и тоже посмотрел в окно.

…Прошло ещё две недели, и снег, который, казалось, лёг навсегда, побурел, пожелтел, просел и исчез. Как будто и не было никогда.

Рони вернулась в школу.

Бася и Шнура ловили на балконе солнечные лучи. Фимка изо всех сил старался быть хорошим, добрым и понимающим. И пока у него это получалось. А когда не получалось, мы вспоминали Гагарина.

О наших трёх февральских днях без собаки напоминали разве что царапины на моём сердце.

– Я же тебе говорила, что всё будет хорошо, моя мяу, – сказала мне Бася. – Кошки никогда не ошибаются.

– И коты тоже никогда, – добавил Фима.

Наш сайт: https://samokatbook.ru/

ИЩИТЕ НАС В СОЦСЕТЯХ:

#samokatbook

Дорогой читатель, мы хотим сделать наши электронные книги ещё лучше!

Всего за 5 минут Вы можете помочь нам в этом, ответив на вопросы здесь.