– Гулять! Гулять! Мы идём гулять! – прыгала по камере Малявка, увёртываясь от Ракши.

– Да стой же, мартышка, дай я тебя причешу! – Ракша бегала за ней с расчёской. – Тьфу на тебя, ракшасово отродье, ну и иди на прогулку лохматая! Вот рогатый Шушна* увидит и притянет тебя за лохмы к себе!

Но Малявка не боялась рогатого Шушны и отправилась гулять вся растрёпанная.

Реми тоже с нетерпением ждала прогулки. Во-первых, интересно, как всё тут у них устроено. Во-вторых, она надеялась встретить кого-нибудь знакомого. Может, даже… ну, неважно.

Внутренний двор, зажатый между длинными сторонами корпуса, казался узким и длинным. Вдоль него шли две мощённые плиткой дорожки: с девчоночьей стороны и с мальчишеской. По ним узники и гуляли соответственно своему полу. Дорожки разделяла сплошная зелёная изгородь из высоких кустов, низких деревьев и цветов. Розы, джасванты, париджатаки, бакулы, канны сплелись в разноцветную ослепительную стену. Где-то цветочная стена была выше человеческого роста, а где-то пониже, по грудь. Сквозь неё можно было общаться с мальчишками. Не очень удобно, конечно, но короткие разговоры не запрещались.

С одного конца дорожки были устроены качели и песочница. Малявка сразу побежала к песочнице, таща за собой Ракшу. Та отбивалась: «Играй одна и оставь меня в покое, ты мне в камере надоела, дай хоть на прогулке отдохнуть». Олле сразу повернула в противоположную сторону двора, где теснились тренажёры. Там было людно – многие заключённые заботились о фигуре. Тренажёры мальчиков и девочек тоже разделяла цветочная изгородь.

Посередине дорожки изгородь разрывалась, уступая место большому гранитному жертвеннику, перегородившему проход на мужскую сторону. На нём горел огонь, тлели ароматные палочки и лежали гирлянды цветов. С обеих сторон – мужской и женской – стояли мальчики и девочки. Кто-то молился, кто-то разговаривал, кто-то просто глазел, что происходит в противоположной части двора. Над жертвенником было больше открытого пространства и всё хорошо просматривалось.

Реми тоже постояла и посмотрела, ища знакомых мальчишек. Нет, никого. Парни казались одинаковыми в тёмных дхари, скрывавших фигуру. Ой, нет, вот один очень даже отличается! Он абсолютно голый, даже без трусов, только на лице маска типа медицинской. Прикольно выглядит на фоне одинаково одетых мальчишек. И мускулы какие. Красивый парень.

– Это джайн*, – сказал кто-то над ухом Реми. – У них религия такая, надо голыми ходить. Их называют «одетые ветром». А маска – чтобы нечаянно не проглотить какую-нибудь мошку. Им нельзя убивать живых существ. И голые поэтому. Ведь в складках одежды может запутаться какое-нибудь насекомое. И погибнет.

– Да знаю, – Реми обернулась к говорившей, совсем незнакомой девчонке. – У нас в классе два брата-джайна учатся. В школу они одетые ходят, как все, но маски носят. А на праздники в храмовых процессиях раздеваются.

– Я думала, ты городская и не знаешь про джайнов, – разочарованно сказала незнакомая девочка.

Реми нравились братья-джайны, они весёлые и добрые, никогда ни с кем не ругались и не дрались. Существуют три драгоценности джайнизма: совершенное восприятие, совершенное знание и совершенное поведение*. Насчёт восприятия Реми не понимала, а вторую и третью драгоценности братья соблюдали: учились отлично и вели себя идеально для подростков.

Этот, что голым ходит по мальчишеской половине двора, наверное, тоже хороший.

– Ты новенькая? – спросила девочка, говорившая про джайнов. – Здешняя? Я из Махатары.

– Здешняя, – ответила Реми. – Я хочу найти кого-нибудь из наших.

И пошла по дорожке, рассматривая девчонок. На неё обращали внимание – ну как же, новенькая. Но знакомых лиц не было. А ведь Лели, девчонка из их класса, отбывает срок в этой тюрьме! Наверное, она в другом корпусе. Обидно. Реми никогда не дружила с Лели, считала её врединой и задавакой, но теперь она охотно поболтала бы с ней.

– Эй! Вот это да! Реми! Реми! – позвал из-за изгороди мальчишеский голос.

Реми обернулась. На неё сквозь розы смотрел щуплый мальчишка пониже её. Действительно, что-то знакомое… но не из их класса. Может, из параллельного. Она его почти не знает, как же его… Раван, кажется.

– Привет, Раван!

– Я не Раван, я Сенар, – поправил мальчишка. – Ты, что ли, меня не узнала?

– Узнала-узнала, – соврала Реми. – Ты из параллельного класса. Отлично помню.

Мальчишка просиял.

– Уже почти пять месяцев не виделись, могла и забыть, а вспомнила, – довольным тоном сказал он. – Ты давно здесь?

– Три дня.

– А я пятый месяц заканчиваю. А помнишь, как я в тебя мячом попал на физкультуре? Когда два наших класса вместе играли.

Реми абсолютно не помнила. На физкультуре мяч часто летит не туда, куда надо.

– Помню, – опять соврала она. – Но я не обиделась. Ты же нечаянно.

– Нет, я нарочно в тебя кинул, – сказал мальчишка. – Чтоб ты обернулась. А помнишь, как тебе на голову пирожное упало?

Вот это Реми не забыла – потом волосы отмывала в школьном туалете от липкого крема.

– Да, обезьянка кинула, – сказала она. – Этих макак гоняют-гоняют, но они всё равно в коридорах и на лестницах прыгают.

– Нет, это не обезьянка, это я бросил, – сказал мальчишка. – Я стоял сверху на лестнице и хотел тебе прямо в руку попасть. Бац! – и тебе в руку пирожное прилетает. Круто же! Но промазал и попал в голову.

«Псих какой-то», – подумала Реми и сказала:

– Ладно, я пойду дальше гулять. Может, кого из наших найду.

– Я тоже наш, – грустно сказал мальчик, но Реми не услышала и ушла. Она раз пять прогулялась по дорожке, здороваясь с неизвестными девчонками, но никого из школьных товарищей так и не встретила. И там, на мужской половине, мелькали сплошь незнакомые лица. Покачалась на качелях, посмотрела, как Малявка лепит колобки из песка. Дошла до жертвенника, погрела руки у огня, хотя утро было тёплое. Запах горящих ароматических палочек перебивал цветочные ароматы. Реми стало скучно. Она ожидала большего от прогулки.

Раздался звук колокола – сигнал к возвращению в камеру.

– Госпожа надзирательница, можно я сорву один цветок? – спросила Реми, пока девочки строились в колонну.

– Можно, но только один, – разрешила надзирательница. – Ты же понимаешь, что нехорошо, если ощиплют все цветы. Сорви один, и не розу. Розы в камере запрещены. Поторопись, мы уже уходим.

«А тот охранник, Норад, разрешил розу», – вспомнила Реми, сорвала первый попавшийся цветок и побежала за Олле и Сарти. Ракша шла в хвосте колонны – тащила упиравшуюся Малявку, всю в песке.

В камере Реми налила воды в стакан и поставила туда добычу – красный джасвант. Запах его, сладкий и горький одновременно, не подходил к камере, он был оттуда, из прежней жизни.

– Лучше положи его на мой жертвенник, – сказала Сарти. Она тоже утащила небольшой жёлтый цветочек, из каких делают гирлянды, и примостила его между своими божками. – Ну что, видела Зургу? Плотно позавтракала, да? Пузо ещё подросло за два дня, что мы не встречались.

Реми поставила стакан с цветком на тумбочку и легла на кровать. После прогулки ей стало грустно. Почему-то ей казалось, что Дхатар тоже отправился в тюрьму вслед за ней и она увидит его на мужской половине двора. Какая глупость! С чего бы ему… ну ладно. В тюрьму поступают по средам. Дхатар и не мог сесть в пятницу. Подождём следующей среды.