Пока мы переводили дух, дождь усилился. Моя шерсть намокла, облепив тело. Я продрогла до косточек.

– Тыковка, – позвал Лир, смахивая капли воды с глаз. – Каков твой великий замысел, как мы разбудим людей? Просто все вместе постучим в дверь?

Я кивнула. Мне казалось, что самой сложной частью операции станет перевозка щенков, а после – Лиру достаточно будет несколько раз постучать клювом по стеклу, и добрая маленькая самка человека сразу прибежит на зов.

Но я не знала, что пойдёт дождь. Мы с белками и птицами стучали в дверь лапами, клювами – всем, чем могли. Но без толку, звуки сливались с шумом дождя. Даже Анжели и Винсент с их мощными клювами, чей зычный стук часто разносился по всему лугу, не заставили людей подойти к двери.

Птицы голосили. Мы кричали. Но, казалось, всё напрасно.

Грянул гром. Ночь обещала быть громкой.

– Сильнее, друзья! – Я перевела беспомощный взгляд на Лира. – Что же делать?

Лир перестал чирикать и задрал голову, глядя на дом. Он поднялся в воздух, и дождевая вода покатилась с него градом. Через несколько мгновений он вернулся ко мне.

– Надежда умирает последней, – прокричал он сквозь завесу дождя. – Ты, случайно, не знаешь, где именно в доме спальное гнездо хозяев?

Я вспомнила фигуру в окне над первым этажом, тихонько сочиняющую историю. Я кивнула на верхний этаж.

– Вон там, кажется, обитает маленькая самка.

– Посмотрим, смогу ли я пробудить её ото сна. – С этими словами он взлетел на верхний этаж и постучал в окно. Я отпрыгнула от двери и стала наблюдать. Изнутри окна были чем-то закрыты, и я не видела сквозь них так, как видела днём.

Лир принялся орудовать клювом. Тук-тук-тук. Тук-тук-тук. Потом ещё раз, уже настойчивее. Дождь места сухого не оставил на моей шубке, и я подумала, не недооценили ли мы, обитатели Молочайного луга, глубину человеческого сна и несовершенство их крошечных ушей. Разбудим ли мы их когда-нибудь?

Смогут ли щенки, промокшие и продрогшие, пережить эту ночь, если мы не доведём дело до конца?

Лир раздосадованно чирикнул. Он отлетел от дома, далеко-далеко, почти до самого луга. Описав плавную петлю, он помчался обратно к окну. До последнего момента я не понимала, что он задумал, а когда поняла, то закричала во всю мощь своего ослабшего голоса, моля его остановиться.

Я зажмурилась, когда он врезался в стекло. Глухой удар эхом отозвался у меня в ушах.

Открыв глаза, я увидела, как Лир кубарем скатился по косому карнизу, перелетел через водосточный жёлоб и распластался на лужайке в нескольких шагах от крыльца.

Я бросилась к нему. Остальные – тоже. Лир не шевелился. Его глаза были мирно закрыты. Я ткнулась носом в его мокрое тельце.

– О нет, о нет, – залепетала Инка.

– Лир! – взвизгнула я. – Проснись сейчас же!

Он не ответил.

Я не представляла, что делать дальше. Я не припасла другой концовки. Колючий немыслимый страх за Лира связал мои мысли тугим узлом. Я могла только дрожать, прижавшись к своему другу.

– Очнись, – снова прошептала я.

– Человек! – пронзительно заголосил Василёк, и мы посмотрели наверх.

В окне, куда только что врезался Лир, показалось лицо маленькой человеческой самки. Я ждала, пока она нас заметит, но та лишь недоуменно щурилась в дождливую ночь. Она зевнула.

– Гусь меня подери! У серебрянки инстинкты острее, чем у этих людей, таково моё мнение! – чертыхнулся Василёк.

– Пошумите немного! – прокричала мама.

В следующую секунду птицы сорвались со своих мест и стали что было мочи долбить клювами в окно, и тогда глаза у неё стали круглыми, как цветки аллиума.

Белки проворно вскарабкались на второй этаж по водосточной трубе и побежали по черепице крыши.

Василёк подобрал с дорожки большой кварцевый камень. Он подлетел к шпалере и швырнул камень в фонарь над крыльцом. Лампочка разбилась вдребезги. Громко.

В доме зажёгся свет. Сначала на верхнем этаже, затем на нижнем. Когда четверо любопытных людей открыли заднюю дверь своего дома, мои братья и сёстры пустились наутёк. Белки бросились врассыпную, а птицы взлетели на верхушки деревьев. Я их не винила. Инстинкты кричали мне бежать следом за ними. Но я не могла оставить Лира.

– Что за чертовщина? – Взрослый самец опустился на колени и уставился на детёнышей койота. Взрослая самка и оба детёныша заглянули ему через плечо.

– У нас что, поблизости логово койотов? – Мать выглянула в дождливую ночь. Она заметила разбитый фонарь над крыльцом и нахмурилась.

– Кажется, они голодные, – сказала маленькая самка. – Мы должны им помочь.

– Я могу принести коробку из гаража, – вызвался маленький самец.

После паузы мать кивнула.

Люди начали заворачивать щенков в какую-то ткань и по одному заносить в дом. Я не могла дышать. Они всё ещё не замечали Лира. Я запищала, но никто меня не услышал.

Только сейчас я поняла, как быстро двигаются люди с длинными конечностями. Спасательная операция вот-вот завершится, дверь захлопнется, а Лир так и останется лежать здесь, брошенный на произвол судьбы.

Передо мной пролегал порог. Пересечь его означало отринуть свой молочай, как бы мало его у меня ни осталось. Забыть об осторожности – возможно, навсегда. Довериться.

Ради Лира я могла это сделать. И ради Лира я это сделала.

Я неуклюже втащила себя на крыльцо. Зубами потянула за ткань, которой была обтянута нога маленькой самки. Она посмотрела вниз. Её глаза расширились, но она не закричала.

Бросив быстрый взгляд на членов своей семьи, занятых переноской щенков, она снова повернулась ко мне.

– Что? – прошептала она. Тихо-тихо.

С лужайки, оттуда, где лежал Лир, донёсся птичий крик. Мы повернулись. Там под дождём сидел Василёк. Он опять закричал. И я снова потянула её за собой.

Наконец она заметила Лира. Она ахнула, и мы вместе побежали к нему по грязной скользкой траве.

Но перед тем как маленькая самка позвала свою семью, чтобы те спасли раненую малиновку, перед тем как Лира завернули в тёмную ткань и отнесли в дом, перед тем как дверь передо мной захлопнулась и началось самое долгое ожидание в моей жизни, перед всем этим Василёк склонился над неподвижной головой Лира.

– Возвращайся, друг, – прохрипел Василёк. – Животные будут скучать по тебе, а Тыковка больше всех.