Огонь не полыхал во время генеральной репетиции. И всё же, описать этот вечер мне хочется словом «пламенный» – бабушка объясняла нам, что его можно использовать и в переносном смысле, говоря про что-то сияющее, яркое или пронизанное сильными чувствами.

Блистали все. Актёры были разодеты в костюмы и перья, разрисованы ягодными соками, украшены мхами и дикими цветами. С помощью растительных масел команда Хьюберта добилась того, чтобы их перья и мех лоснились, а черты мордочек казались ярче. Всё горело и в лапах работников сцены, деловито снующих туда-сюда.

Тающий дневной свет просачивался сквозь деревья и падал прямо на сцену. Летний театр, построенный вокруг платформы посередине поляны, представлял собой огромный куб без одной грани, сконструированный из туго – туже, чем в любом гнезде, что я когда-либо видела – сплетённых веток. Композицию довершала украшенная желудями арка. Команда Роло разложила реквизит по местам и вместе с командой Боско готовилась менять декорации между сценами. Расторопша, моя самая сильная сестрёнка, наловчилась двигать муляж плуга с такой лёгкостью, будто тот был сделан из перьев, а не из палок. Гнездо для сцены с осиротевшими яйцами стояло в углу авансцены, на небольшом подиуме, который соорудил Боско. На дне гнезда были мягкие подстилки, а стенки загнули внутрь, чтобы яйца не могли выкатиться. Яйца у соек хрупкие, поэтому гнездо должно было оставаться на сцене в течение всего концерта.

Кейл руководил процессом с непоколебимым спокойствием, которое передавалось и остальным. Когда потерялся реквизит, он его нашёл. Когда порвался костюм, он заверил рыдающего актёра, что прогон не начнётся, пока костюмеры не подберут подходящую замену. Когда Твен и один из его братьев забыли мизансцену в эпизоде, где свершалась месть за стрельбу из рогатки (кровожадную сцену, где людям выклёвывали глаза, против которой так возражал Лир, заменили, теперь им спутывали волосы в узлы), Кейл терпеливо им её подсказал. Да, порой мой старший брат совал свой нос куда не следует, но я надеялась, что буду хоть чуточку походить на него, когда подрасту.

Сам прогон тоже прошёл блестяще. Мне всё ещё не давал покоя разговор, который мы с Лиром подслушали накануне в лесу, но трудно было подозревать индюков в интриганстве, ведь они создавали такие шедевры. Во вступительном номере – «О, какие сюрпризы вас ждут!» – все актёры попадали в ритм, а от мощи их голосов у меня подшерсток встал дыбом. Жабы пели скрипучими голосами, но в общем хоре это создавало отличный эффект. Сольные рассказчики занимали особое место в моем сердце (хоть мой колодец вдохновения и пересох, как луговая земля), но этот номер заставил меня задуматься о том, что, возможно, разные формы повествования и не должны соперничать друг с другом, быть может, они могут мирно сосуществовать.

Когда все покинули сцену через боковую дверцу, Лир, импозантный конферансье концерта, с чувством продекламировал своё стихотворение. Переписанный текст всё ещё резал слух, и я смотрела на своего друга, с грустью осознавая, что наши отношения перестали быть такими же открытыми и честными, какими они были раньше. Я взглянула на свою лапу. Кажется, пришло время ей начать «заживать». Но когда это случится, я снова стану обычным кроликом. Мой «травмирующий опыт», как назвала это мама, делал меня интересной. И удерживал Лира и остальных от разговоров о моём предательстве: моей дружбе с Талией.

Талия. Я скучала по ней. Интересно, что бы она сказала о моей лжи. Что-то подсказывало мне, что она не одобрила бы, но поняла бы причины моего поступка. Сцены плавно сменяли друг друга: Люцерна останавливала время своим волшебным голосом, мои братья и сёстры разыгрывали фарсовые сценки о жизни людей, Твен и его братья носились по сцене, забавно озорничая. И вдруг я поняла, что Талия так и не знает, что концерт состоится уже завтра вечером. Он, конечно, не прославлял её вид, но я знала, что ей в любом случае понравится. А если я не скажу ей, она всё пропустит.

Но осмелюсь ли я?

Наблюдая за спектаклем, я приняла решение: сегодня вечером я оставлю на крыльце дома кварцевый камушек, а завтра скажу Талии про концерт. Я управлюсь в два счёта, никто и глазом моргнуть не успеет. И она сможет посмотреть представление издалека, спрятавшись среди деревьев.

Я заметила движение справа от себя. Солнце уже почти село, и тени в лесу сливались в неясные силуэты, но мне показалось, что это компания енотов сидит на усыпанной листвой земле, наблюдая за представлением. Я ахнула.

Енотиха повернулась ко мне и подмигнула. Неуклюже встав на лапы, она проковыляла ко мне.

Я заглянула ей через плечо, но не могла разглядеть в темноте леса ничего, кроме чёрных теней, упавших на папоротники и травы. Как бы мне сейчас пригодились зоркие глазки Лира. Неужели моё зрение меня обмануло?

– Не приближайся ко мне, – пискнула я.

– Даю тебе честное слово, – пообещала енотиха, – что сегодня не трону ни единой шерстинки на твоей голове. – Это была та самая енотиха с прослушиваний – я хорошо её запомнила, правда, сейчас она выглядела стройнее. – Я просто смотрю концерт. Разве не здорово? Я всё ещё расстроена, что вы не разрешили мне в нём участвовать. Но какая проделана работа!

– Очень здорово, – пролепетала я. – Ты здесь одна?

– Хм? – Она не отрывала глаз от сцены.

– Мне показалось, с тобой только что были другие еноты.

– Тебе правда так показалось? – Она обернулась. – Было бы славно. В лесу порой ужасно одиноко.

– Но я думала…

– Я – одинокая енотиха, которой не позволили сделать единственное, о чём я мечтала всё лето, – поиграть на сцене! – воскликнула она. – Гусь меня подери! Почему словам всеядных никто не верит?

– Дело не в том, что…

– Надоело! Мы такие же существа, как и вы.

– Конечно.

Она вздохнула, и её голос зазвучал спокойнее.

– Прости, что вспылила. Я не хотела, чтобы ты перепугалась и бросилась от меня наутёк на своей хромой лапке. Похоже, ты довольно удобно устроилась здесь на траве. Никто не понимает, что мы, всеядные, можем выбирать, что нам есть. Я, например, тщательно слежу за своим рационом. И в моих сегодняшних планах на ужин тебя точно нет, дорогая моя.

Звучало логично. Люди тоже были всеядны. И Талия могла съесть кролика, если бы захотела, но я знала, что она этого никогда не сделает.

Енотиха держалась на почтительном расстоянии, почти не выходя из леса и оставаясь вне поля зрения других зрителей. Мы смотрели представление молча. Время от времени я искоса поглядывала на её гладкие когти, но она словно не замечала вокруг себя ничего, кроме сцены. Конечно, обидно, когда из-за твоей природы тебя лишают возможности играть – во всяком случае, индюки. Это казалось несправедливым.

– Знаешь, – сказала я, – а ведь ты могла бы последовать за «Пилигримами», куда бы они ни отправились дальше, и договориться с Монти о прослушивании. Вредного мелкого индюшонка исключили из труппы. Это может многое изменить.

– Последовать за ними? Вот так мысль! Всё равно в этом лесу слишком жарко. – Она зевнула. – Но не обольщайся. Вредный мелкий индюшонок всё ещё здесь, ага. Куда ж он денется. – Она дернула подбородком, указывая на макушку далёкого дерева.

Франклин сидел на высокой дубовой ветке. Со своего места я видела влажный блеск его глаз, он завороженно следил за представлением. Если он так любил театр, то почему же из перьев вон лез, чтобы сделать несчастными всех, кто к нему причастен? Правильно тогда сказал Лир – он был загадкой, которую мы так и не разгадали.

Это моя ложь привела к тому, что Франклина сослали на дальнюю ветку и отлучили от «Пилигримов». Меня не то чтобы грызла совесть, но в этот момент мне захотелось научиться летать, чтобы подсесть к нему на ветку дуба и хотя бы раз в жизни поговорить начистоту. Действительно ли ему не хватало друзей? Я в этом сомневалась – в конце концов, он не пришёл, когда мы с Лиром позвали его гулять по лесу. Но узнаю ли я когда-нибудь ответ на этот вопрос?

Ансамбль допел заключительную песню программы – «Увы, это всё!» Звучала она так же безупречно, как и открывающий номер, и я задумалась: верно ли утверждение, обратное тому, что сказал Монти? Означает ли удачная генеральная репетиция провальную премьеру? Потому что концерт, который я увидела только что, едва ли мог стать ещё лучше.

– Здесь зрители кричат «ура», бурно аплодируют, занавес, – обратился Монти к актёрам. – Теперь отрепетируем поклоны. Помните: это тоже часть представления! Вы должны оставаться актёрами до тех пор, пока не покинете сцену.

Кейл распорядился, чтобы все ушли за кулисы и возвращались небольшими группами для поклонов. Люцерну попросили сделать шаг вперёд и поклониться отдельно от всех. Лир кланялся последним. Отступив назад, он слился с толпой животных на сцене.

– А потом, – продолжал Монти, – вы все укажете на дверь, и оттуда с гордо поднятыми головами выйдут звери и птицы, работавшие над декорациями, костюмами и реквизитом. Мы хотим отдать должное каждому, кто внёс свой вклад этим летом!

И вот, Инка, Расторопша и все остальные, тушуясь и робея, высыпали на сцену. Кейл поначалу отпирался, но Монти сказал моему брату, что он – как древесная смола, на которой держится вся постановка, и заслуживает подняться на сцену вместе со всеми. Он вышел самым последним. Сцена ломилась от существ, тесно жмущихся друг к другу, боящихся ненароком свалиться в зрительный зал. Я засмеялась. Со стороны они напоминали гроздья мышиного гиацинта, которые цвели так близко друг к другу, что трудно было сказать, где заканчивается одно фиолетовое соцветие и начинается другое.

– А как же Тыковка? – услышала я из толпы голос Люцерны. – Она помогала с реквизитом! Она пострадала, украшая декорацию!

– Превосходное замечание, – одобрил Монти. – Финальный поклон вечера отвесит Тыковка.

– Твой выход, сестра. – Енотиха улыбнулась мне, обнажив ряд мелких острых зубов. – Счастливица.

Вы когда-нибудь портили отношения с семьёй или друзьями, а потом налаживали их снова? Первое приносит столько боли, что тобой могут овладеть тёмные мысли, подталкивающие к тёмным поступкам. Но примирение, какими бы правдами и неправдами оно ни досталось, дарит прилив необузданной радости.

Я встала и, прихрамывая, направилась к сцене через поляну.

– Ура, Тыковка! – закричала Люцерна, и вскоре, к моему удовольствию, остальные актёры и работники сцены к ней присоединились и тоже начали скандировать моё имя, топать, хлопать и свистеть в мою честь.

Они так шумели, что в их гомоне тонули тревожные крики прилетевшего на поляну Флита. Бедняга кружил и порхал вокруг сцены, как назойливый комар, пока все его не заметили и не притихли.

– Ястребиха, ястребиха! – вопил Флит. – Летит!

Но было поздно. Ястребиха прорезала небо над поляной, едва он закончил говорить, её рябое рыжее брюхо пламенело в лучах закатного солнца.

И на глазах у каждого существа, стоящего сейчас на сцене, на глазах у индюков и притаившейся енотихи я на четырёх полностью здоровых лапах бросилась наутёк от пикирующего хищника. На глазах у всех ястребиха схватила меня в свои когтистые лапы и подняла в небо.