В последующие дни птицы много сплетничали о ругани, доносящейся из гнезда Василька и Трикси. Некоторые из их ссор пересказывал нам сам Василёк во время работы над летним театром и декорациями.

– Я, конечно, понимаю, что она заботится о наших яйцах, но, гусь меня подери, я ведь тоже о них забочусь! Я дольше неё живу на Молочайном лугу, и не всегда был, э-э, дружелюбным, скажем так. Не вижу ничего плохого в том, чтобы одолжить театру наших малышей на время спектакля, особенно если весь луг потом будет им аплодировать, таково моё мнение. И труппе я доверяю!

Роло посоветовал не бросать попыток переубедить свою партнёршу.

– На правах главного художника по реквизиту, я лично прослежу за яйцами. Они будут в целости и сохранности на протяжении всего представления.

Василёк кивнул.

– Трикси переживает. Я её не виню. Она очень любит наших деток. Таково даже не моё мнение. Таковы факты.

Я отчётливо помню одну вечернюю репетицию. Солнце стояло низко и нещадно палило весь день, так что земля под моими лапами всё ещё была тёплой. Летний театр, который под руководством Боско строили Василёк и другие птицы, превращался в нечто необыкновенное, и бабушка Мята с мамой решили наведаться на нашу поляну, чтобы поглазеть на диковинку. Мы с братьями и сёстрами встретили её, запыхавшуюся от долгой ходьбы, радостными попискиваниями. Кейл положил перед ней небольшую охапку сорняков, чтобы она поела, как только переведет дух.

– Кажется, лес снялся с места и перенёс свои корни далеко за пределы того места, где он стоял в моей памяти, – благодушно проговорила она. – Но что за удивительное место видят мои старые глаза? Ты была права, Крапива! Это стоило всех усилий.

По три стороны от платформы посередине поляны, были возведены громадные, выше любого индюка, стены. Им не давали упасть толстые сучья, вкопанные в землю и укрепленные туго переплетенными через них ветками. Трещины залепили грязью. Строительная бригада работала над кровлей для этой конструкции. Роло складывал реквизит за дальней стеной, где зрители не могли его увидеть.

Актёры входили и выходили через дверь с правой от сцены стороны (с левой, если стоять лицом к зрителям). Дверь держалась на плетёных петлях и плотно запиралась при помощи палочки.

Первым делом мама обратила внимание на дверь.

– Не лучше ли было расположить двери по обе стороны от сцены? – спросила она у Боско.

– Мы пробовали так, – ответил он. – Актёры теряются и не могут вспомнить, с какой стороны им выходить. С одной дверью проще.

В то время я недоумевала, зачем Боско вообще понадобилась дверь – на мой взгляд, актёрам работалось бы проще с открытым дверным проёмом. Теперь-то я знаю причину, но тогда я списывала это на его внимание к деталям и любовь к инженерному делу. В конце концов, он даже установил перед дверью пандус, чтобы никому не приходилось, пыхтя, карабкаться на сцену, как на прослушиваниях.

В тот вечер я собирала жёлуди, под завистливые взгляды белок. Бригада Боско работала над возведением какой-то «портальной арки», которая представляла собой не что иное, как толстую раму, окаймляющую фронтальные торцы стен и потолка сцены. По окончании строительства команда Роло, и я в том числе, должны были украсить арку собранными желудями.

Даже жаль, что этот театр, плод труда стольких луговых существ, теперь стёрт с лица земли, правда?

На сцене Лаванда, Мальва, Морковка, Цикорий, Латук и Клевер разучивали свои роли. Они играли приглашённых на ужин гостей человеческой семьи. Монти объяснил, что этими персонажами движет алчность и чревоугодие.

– Каждую осень наступает кошмарный день, когда люди набивают свои животы мясом индюков, – говорил он. – Они думают только о своём удовольствии, а не о существах, которых пожирают. Станьте такими, как они!

Бабушка спрятала улыбку, наблюдая, как мои братья и сёстры, уподобляясь грубым людям, чавкают и мычат, вгрызаясь в куски жареной индюшатины.

Возможно, это неизбежно, что твои мысли и чувства меняются, когда ты примеряешь на себя чью-то роль – откуда мне знать, – но все вокруг словно забыли, что именно люди, живущие в доме у луга, спасли от верной смерти щенков койота всего несколько недель назад.

Лир, похоже, тоже забыл. Он поднялся на сцену следующим, чтобы отрепетировать свои монологи между сценами, и от одного из них мне стало жутко.

– И вот так, друзья мои, желая сберечь свои драгоценные насаждения, коварные люди использовали яд, что привело к погибели двух невинных певчих пташек! Каким чудовищем нужно быть, чтобы умерщвлять фауну в угоду цветущей флоре? Мы – живые существа, а не сопутствующий ущерб! Давайте же теперь обратимся к луговым обитателям, которые встретились под покровом ночи, замышляя сладкую месть…

Я не понимала, как он мог говорить такие ужасные вещи, ведь люди выходили его. Казалось, взгляды индюков распространились по всему Молочайному лугу, подобно лесному пожару.

Я бросила жёлудь в общую кучу и подбежала к маме.

– Люди и правда не думают о себе как о существах? – спросила я шёпотом, пока мы наблюдали, как Лир пафосно декламирует свой обличительный монолог. – Монти считает именно так.

Мама вздохнула.

– Не все люди одинаковы, так же как не все кролики одинаковы. Я не виню индюков за бескомпромиссность их взглядов. Помнишь историю про бабушкин плен? Люди, которые встретились ей на пути, держали в неволе дикое существо. Многие люди убивают животных и уничтожают их дома. Они могущественнее любого высшего хищника, поэтому не должны злоупотреблять своей властью. Не все хотят это делать.

– Я помню эту осеннюю традицию, – сказала бабушка. – Монти не ошибается. В день праздника дом, где меня держали за решёткой, кишел прожорливыми людьми. Сначала они ели, а потом заваливались спать в своих комнатах.

Ответы мамы и бабушки не позволили мне и дальше не замечать колючки, упрямо царапающие мысли в моей голове. «Примут ли хоть когда-нибудь на Молочайном лугу мою дружбу с Талией?»

Я хотела сохранить нашу дружбу в секрете, но сейчас она казалась живым доказательством того, что история, которую рассказывали о людях индюки, была не единственной, заслуживающей быть услышанной. Но я боялась, что, если обмолвлюсь о ней хоть словом, то навлеку на себя неприятности.

Я не разговаривала с Талией с самого утра перед прослушиванием. Сначала мне было стыдно признаваться в том, что я не прошла отбор. А потом, когда индюки ясно дали понять, какого мнения они о людях, я не хотела, чтобы меня случайно увидели в её компании. Мне не терпелось узнать, что она скажет о том странном взгляде, которым наградил меня её брат, но я решила подождать.

Монти объявил новую сцену, и платформу заполнили звери, обсуждающие, как бы помешать весенней вспашке.

Франклин, младший индюшонок, сидел в стороне ото всех и с мрачным видом наблюдал за происходящим. Время от времени Монти спрашивал, не хочет ли он помочь кому-нибудь разучить текст или подготовить актёра к роли, но он всегда отказывался. Я вообще не понимала, как он умудрился стать частью труппы. Казалось, ничье общество было ему не по душе.

А потом, ни с того ни с сего, в самый разгар действия Франклин вдруг выбежал на сцену.

– Вы все стоите не на своих местах, – выпалил он. – Крупные животные торчат на авансцене, поэтому маленьких из-за них совсем не видно. – Он начал бесцеремонно переставлять белок, бурундуков, жаб и Люцерну (которой тоже посчастливилось быть занятой в этой сцене), меняя их местами. – Так-то лучше, – проворчал он, отступая назад. – Это видно невооруженным глазом. – Он метнул в Монти злобный взгляд, словно бросая ему вызов. Кейл, стоявший с Монти рядом, заметно занервничал.

Но Монти проявил великодушие.

– Согласен, – тихо произнёс он. – Благодаря тебе мизансцена выглядит лучше.

– То-то же, – буркнул Франклин. – Продолжайте!

Бабушка покачала головой.

– Какой невоспитанный индюшонок, – осуждающе прошептала она.

В следующей сцене Люцерна читала монолог. Она играла мать-крольчиху, чей младший детёныш слег с лихорадкой и был слишком слаб, чтобы перебраться в новое жилище до начала пахоты. Она говорила о том, что уведёт остальных крольчат в безопасное место, а сама останется в норе с младшим детёнышем, даже если это будет означать верную смерть для них обоих. Глядя на её выступление, я почувствовала, как к горлу подступает ком. Люцерне удалось всех нас убедить в том, что она убитая горем мать. Гордость за неё читалась и в глазах нашей матери.

Затем случилось самоё странное. Глаза Франклина наполнились слезами. Всего на мгновение – вы бы и не заметили, если бы не наблюдали за ним так пристально, как я. Он тут же сморгнул их и повернулся к Монти.

– Мы уверены, что в этой сцене нужен кролик? – нагло спросил он. Бабушка и другие зрители ахнули; бедняжка Люцерна лишилась дара речи. – Зрители проявят больше сострадания к существу помельче. А вообще-то, сцена и так переполнена. Я бы сократил количество актёров вдвое. Избавился от всех, у кого хромает мотивация.

– Твоё мнение принято к сведению, – холодно отозвался Монти. – Репетиция продолжится в прежнем составе. Ты можешь быть свободен.

– Пф, – фыркнул Франклин. Больше он ничего не сказал и зашагал прочь, а Монти откашлялся и продолжил раздавать указания актёрам. Проходя мимо нас, Франклин смерил меня мрачным взглядом. – В одном я точно уверен – ты здесь не нужна. – Он толкнул меня так, что я чуть не потеряла равновесие, и пошёл дальше.

– Какая возмутительная грубость! – воскликнула бабушка.

Мне не было больно, но поступок Франклина так поразил меня, что я не знала, как реагировать. Лир, не теряя времени даром, бросился за ним по поляне вприпрыжку.

– Я искренне верю, что у твоей враждебности есть причина, Франклин, – прочирикал он, – но это не даёт тебе права применять физическую силу. После того, как ты извинишься перед моей вернейшей подругой, крольчонком Тыковкой, я с радостью послушаю, что же так бередит твою душу. В конце концов, каждому нужен друг, который ответит добротой на проявленную к нему доброту.

Мама одобрительно кивнула. Это был прекрасный жест со стороны Лира, но Франклин только бросил через плечо: «Уходи!» – и продолжил свой путь.

– Держись от него подальше, Тыковка, – пробормотала бабушка Мята. – От него одни неприятности.

Мама и бабушка продолжали бросать на меня обеспокоенные взгляды, поэтому я решила вернуться к сбору желудей. Ко мне подлетел Лир. Воспоминания о его стихах всё ещё болезненно жгли душу, а его монологи о людях неприятно царапали слух, но я была рада, что я дорога Лиру и он заступился за меня перед злобной птицей.

– Франклин – это тайна этого лета, Тыковка! – воскликнул он шёпотом. – Кажется, он всей душой любит театр, но что-то заставило его затаить обиду на весь мир.

– Боюсь, он уже вылупился обиженным на весь мир.

Лир помотал головой. Его глаза тепло заблестели.

– Знаешь, что часто становится ключом к решению любых проблем?

– Бананы?

Лир рассмеялся.

– Нет же, моя пушистая шутница. Приключения!