Поначалу этого никто не заметил. Все были слишком заняты, поздравляя друг друга и осыпая благодарностями Монти и остальных индюков. Мои братья Цикорий и Клевер даже на радостях стиснули меня в объятиях, прежде чем умчаться прочь.

Я поймала на себе взгляд Лира – он-то, конечно, заметил, что моего имени не было в списке. Он подлетел ко мне.

– Тыковка, со мной ты можешь не сдерживать эмоций, – сказал он. – Я тебя всегда поддержу.

Нужно было воспользоваться моментом и поплакаться своему другу в плечо. Выплеснуть свою досаду. Осознать, что в жизни, как и в историях, всё тайное рано или поздно становится явным. Но я открою вам один секрет. Те, кто слышал, как ястребиха, кружа над поляной, обронила одно-единственное слово – «позор», – не знали, что она имела в виду. Но я догадывалась. Думаю, она наблюдала за нашими прослушиваниями. И нашла «позорными» мои нелепые потуги. И она была права. Стыд пронизывал меня насквозь, словно струи холодного ливня, но я пока не могла найти в себе сил говорить об этом вслух.

– Я очень рада за тебя, и за Люцерну, и за всех остальных, – сказала я вместо этого. – Конферансье! Не могу дождаться, когда увижу тебя на сцене, Лир!

– Знаешь, – протянул Лир, склонив голову набок, – возможно, несмотря на мои благие намерения, моя поэма подействовала не столь благотворно, как я рассчитывал. Возможно, мне…

– Не бери в голову! Я в полном порядке, – заверила я. – Смотреть концерт будет так же весело, как и участвовать в нем. А я могу делать костюмы или что-то в этом роде. Не буду же я всё лето игнорировать такое аппетитное «печенье» товарищеского единства, верно?

– Ну…

– И спасибо тебе за то, что организовал наблюдение за ястребами, – продолжила я. – Сомневаюсь, что мама отпустила бы нас сегодня завтракать на лужайке, если бы не была уверена, что ястреб находится на безопасном расстоянии. Ты придумал блестящий план!

– Ничего подобного, – отмахнулся Лир. – Мы все нуждались в элегантном решении проблемы. Не могли же мы позволять хищнику висеть у нас над душой.

– И я не удивлена, что придумал его именно ты! – Я почти поверила, что моя печаль отступила. – Пойдём, поздравим Люцерну? Она, наверное, так рада!

Лир кивнул.

– Благородный жест благородного кролика, – сказал он.

Так мы и сделали. Обычно если Люцерна и становилась центром всеобщего внимания, то по не самым приятным причинам, поэтому я была рада видеть, как её карие глаза лучатся восторгом и удивлением. Как я и предполагала, она и понятия не имела, что я не получила роль. Когда я сказала ей, её глаза наполнились жалостью, и я чуть со стыда не сгорела.

– Может, нам всем поговорить с Монти? Без тебя будет совсем не то, Тыковка!

Я заверила её, что со мной всё в полном порядке, и сейчас её время блистать, а я буду рада поддерживать её как зритель.

И пока луговые жители поздравляли друг друга и докучали индюкам расспросами о предстоящем концерте, я ретировалась. Мне хотелось незаметно вернуться в нору и посидеть там, в темноте, наедине со своим позором.

Но, едва сделав шаг, я упёрлась в маму.

К моему удивлению, в её глазах не было жалости. Она смотрела на меня как ни в чём не бывало.

– Ты же знаешь, что я не получила роль? – уточнила я.

– Ты молодец, что поздравила своих братьев, сестёр и друзей, – ответила мама. – Повезло тому кролику, который не получает всего желаемого сразу. Знаю, тебе сейчас больно, но этот опыт поможет тебе повзрослеть.

– И ничего мне не больно, – пробормотала я.

– Тыковка, – мама внимательно посмотрела на меня своими большими карими глазами. – Позволь себе погоревать, и позволь своим ранам зарубцеваться. Это сделает тебя сильнее. Ты одна из лучших рассказчиц своего поколения. Черпай силы в этом.

Мне не терпелось уйти. Я любила маму, но слушать о ранах и шрамах было выше моих сил.

– Хорошо, мама. Увидимся дома! – Я развернулась и, не оглядываясь, поскакала через луг.

Скоро я расскажу вам о репетициях на поляне. О сложной программе концерта, придуманной индюками. О том, как я наблюдала за всем со стороны, пока мне наконец не представился шанс смыть свой позор. Но сначала я поведаю вам о том, свидетельницей чего я стала в тот вечер, оставшись одна, по дороге домой.

Небо было бледно-голубым, облака – нежно-розовыми. Безмятежный пейзаж, который нарушила компания маленьких людей, мальчишек, чьи крики разрывали тишину. На дорожке перед человеческим домом они играли в игру, которая, по воспоминаниям бабушки Мяты, называлась причудливым словом «баскетбол». Игроки били большой круглый предмет, который назывался мяч, об землю. Нужно было забросить мяч в сетку, сплетённую на манер корзины, которая крепилась на шесте, но соперники мешали им это сделать. Не стану врать, выглядело очень весело. Будь у меня человеческие руки, я бы хотела попробовать.

Одним из игроков был маленький самец, живущий в доме. Волосы у него на голове были такого же цвета, как и мой мех, – светло-коричневые с пшеничным отливом. Язык уже не поворачивался называть его маленьким: он был выше Талии, хотя до размеров взрослой особи ещё не дорос. Но у него были тонкие конечности, и он явно был самым мелким в группе.

Хоть они и очень шумели, но рядом с ними было всё лучше, чем наедине со своим унижением, поэтому я заползла под куст на лужайке перед домом и стала наблюдать. У маленького самца не получалось забрасывать мяч в сетку так же хорошо, как у других. Один раз мяч перелетел шест. Остальные броски приходились куда-то вбок. Когда соперник толкнул его, напролом бросившись к сетке, маленький человек рухнул наземь, как травинка, вставшая на пути у газонокосилки.

Только он поднялся на ноги, как его снова повалили. Его щеки алели, как маки, он не мог блокировать чужие броски, как ни старался.

– Эй, Тедди, – окликнул его другой игрок через некоторое время. – Может, посидишь, отдохнёшь, а?

Я увидела, как на лице маленького самца промелькнуло отчаяние, а затем быстро, как молния, исчезло.

– Ладно. Хорошо.

Он уселся неподалёку на травянистом уступе. Игра продолжалась, а он наблюдал со стороны.

– Отличный бросок! – время от времени восклицал он.

Жаль, тогда я не могла сказать ему, что прекрасно понимаю его, потому что сама недавно чувствовала себя точно так же. Что гораздо легче притвориться, будто тебе всё нипочём, чем разозлиться, особенно когда злишься ты в первую очередь на себя за то, что недостаточно хорош.

Когда солнце уже начало опускаться за деревья, и наглые летние комары слетелись на вечернюю трапезу, остальные самцы разошлись. Тедди остался. Он продолжил уныло бросать мяч в корзину.

– Тедди, ужин готов! – Позади меня Талия высунулась из входной двери человеческого дома. – Пойдём!

Тедди не замечал её. Он прихлопнул жука, севшего ему на плечо, и продолжил бросать мяч. Талия покачала головой и вернулась в дом.

Я знала, что мне тоже пора возвращаться домой, но упорство Тедди заворожило меня. Я подкралась к краю лужайки. Несмотря на то, что я сдала дорожный экзамен и мама разрешала мне самостоятельно переходить дорогу, я не рискнула этого делать. Я просто высунула голову из-за высокой травы, наблюдая за ним с противоположной стороны дороги.

И тут произошло самое странное. Маленький человек замер, как будто почувствовал, что за ним наблюдают. Он медленно повернулся и посмотрел через дорогу прямо на меня.

Я замерла.

Видя его отчаяние, я не могла ему не сочувствовать, но сейчас на его лице застыло иное выражение – отвращение, как будто ему было противно смотреть на меня, как будто он хотел ударить меня или запустить в меня мячом.

Он не сделал ни того, ни другого. С усилием оторвав от меня взгляд, он сунул мяч под мышку и побежал к дому, обогнув меня стороной.

Я осталась на месте, пытаясь понять, чем заслужила такое презрение от существа, которое я едва знала. Если он так же смотрел на Талию, когда отмахивался от её слов о говорящих животных… Что ж, неудивительно, что она так страдала.

Не так-то просто распутать клубок событий, приведших к пожару в дубовом лесу – не забывайте, именно о нём я и пытаюсь тут рассказать. События наслаиваются друг на друга, как ветки на сцене, возведённой Боско. Но это происшествие играет большую роль в нашем рассказе, и я хочу, чтобы вы знали, насколько сильно оно врезалось в мою память.

Теперь, когда я знала всю правду о маленьком самце, о краснохвостой ястребихе, о Франклине и обо всех остальных, я кое-что начала понимать. Порой то, как мы смотрим на других, и то, как мы о них отзываемся, на самом деле ничего не говорит об этих «других». А говорит только о нас самих.