Ода Игана своему виду вышла довольно напыщенной, но я не могла не признать: у него был прекрасно поставленный голос, и он отменно держался на сцене.

Песни большинства птиц приятно ласкали слух.

Друг за другом на сцену выпрыгивали жабы. Их пение больше напоминало скрежет. Монологи о том, как они начинали свою жизнь в воде, а после выбирались на сушу, вроде были ничего, но подолгу слушать их скрипучие голоса оказалось невыносимо.

Твен и ещё несколько белок прослушивались вместе. Фыркая, хихикая и постоянно сбиваясь, они кое-как пропели свою песню. Зато потом они разыграли такую комичную сценку с погоней, что зрители покатывались со смеху. Я заметила, как Монти одобрительно кивнул Кейлу.

Прилетел Василёк и влез на сцену без очереди, разозлив этим зазевавшегося бурундука.

– Просто предупреждаю, что моя дорогая Трикси не сможет принять участия в прослушивании, – заявил он со сцены. – Слишком занята, согревая наш выводок. Пять яиц сами себя не высидят, таково наше мнение! Знаю, что это разочарует моих многочисленных луговых товарищей, но я тоже решил отказаться от участия. – Он вздохнул. – Я бы с радостью, просто момент неподходящий, такие дела.

Боско встал со своего места.

– Ты выглядишь сильной сойкой, – сказал он. – Может, ты мог бы выкроить немного времени и помочь нам возвести сцену и декорации? Из крупных птиц получаются первоклассные строители.

Василёк так выпятил грудь, словно набрал целый тайфун в лёгкие.

– Сперва нужно посоветоваться с Трикси, но, думаю, я бы мог вас выручить. На всем лугу вам не найти птицы сильнее. Однажды я победил в схватке с рогатой совой!

– Неужели? – воскликнул Монти.

Пока они болтали, мои колючие страхи начали потихоньку отступать, а нервы успокаиваться. Монти и другие индюки казались добрыми. Не все участники прослушиваний выступали идеально. Пусть я и не была величайшей актрисой на нашем лугу, но я неплохо зарекомендовала себя в качестве рассказчицы. Я могла запрыгнуть на сцену, сделать то, что у меня получалось лучше всего, и спрыгнуть с неё.

– О чём будет твой монолог? – шёпотом спросила я у Лира.

– Это сюрприз! – прошептал он в ответ. – Скоро сама все увидишь! А твой, наша любимая рассказчица?

– Об овощах, которые хотели научиться петь, – начала я. – Стручковая фасоль взялась обучать их нотной грамоте, но…

– Говорящие овощи? – прошипел кто-то, и мы с Лиром подпрыгнули. Словно из-под земли вырос самый младший индюшонок, тот, что играл призрака со сломанным крылом. У него была гладкая головка и блестящие глаза, которые сузились, пока он мерил меня презрительным взглядом. – Слабовато будет. Не утруждай себя. Я с первого взгляда вижу, кто достоин сцены, а кто нет. Увы, крольчиха, у тебя нет нужных качеств. Лучше развернись и топай домой.

У меня отвисла челюсть.

– Прошу прощения, – вмешался Лир, – но мы, кажется, не знакомы. Как твоё имя?

– Франклин, если тебе так интересно.

– Так вот, Франклин, меня зовут Лир, а её – Тыковка, и то, что ты сейчас сказал, просто смешно. Я уважаю твоё мастерство, но ты не в себе, если думаешь, что можешь судить о таланте моей верной подруги по досужей болтовне в очереди.

– Ну, извини. Театральное поприще не для слабонервных. – Индюшонок снова посмотрел на меня. – Говорю тебе, возвращайся домой. У малиновки есть шанс. А ты… только выставишь себя на посмешище.

С этими словами он отошёл. Словно напившись воды после летнего ливня, колючие веточки моих страхов поползли в разные стороны, вытесняя остальные мысли. Я не была актрисой. И Франклин видел это так же отчётливо, как и я сама.

– Хм, – протянул Лир. – Эта птица озадачивает меня не меньше, чем Василёк в начале весны. Может, причина его угрюмого нрава – одиночество? – Он постучал коготками по земле. – Придётся провести расследование, мой отважный друг!

– Но он прав, – пробормотала я. – Мне лучше уйти.

– Нет! Посмотри на него, Тыковка. Он хочет запугать всех, с кем вступает в беседу! – Мы пронаблюдали, как он остановился и заговорил со зверями, стоявшими в очереди позади нас. Судя по их оскорблённым взглядам, он, похоже, и впрямь предлагал им убираться восвояси.

– И всё же, я думаю… – начала было я, но тут на сцену вышла Люцерна, стоявшая в очереди перед Лиром.

Моя сестра – чистое и прелестное создание, но она всегда была недотёпой. Она не самая выдающаяся рассказчица, не самая опрятная и не самая прилежная. Она забывчивая, немного неуклюжая и очень любит поспать.

Но когда она вышла на середину платформы и открыла рот, что-то произошло. С первой же ноты на поляне воцарилась тишина. Голос у неё звенел, как у певчего дрозда, а незамысловатая песенка о застреленном зайчике в её исполнении звучала почти элегией. Птицы одобрительно защебетали. Затем она приступила к монологу – только это был не её монолог. Она читала текст в образе сурчихи, которая украла цветочный венок своей сестры, из моей вчерашней истории. Она тщеславно любовалась своим отражением в воображаемом ручье. Мгновение спустя её охватило чувство вины, а следом пришло желание во всем признаться и вернуть венок. Она замерла в нерешительности.

Люцерна полностью преобразилась в свою героиню. Лир не сводил с неё восхищённых глаз. Как и мы все.

Когда она закончила, все звери на поляне восторженно заголосили. Люцерна смущённо поклонилась и улыбнулась мне.

– Это была сурчиха из твоей истории, – крикнула она, перекрывая овации. – Надеюсь, ты не возражаешь!

Я не возражала. Жаль, я сама не додумалась выступить в образе.

Но прежде чем я успела в сотый раз пожалеть о своём выборе истории для прослушивания, настала очередь Лира. Вспорхнув на середину сцены и представившись, он просвистел весёлую песенку, мелодичную и приятную на слух.

– Любезные индюки и доблестные обитатели Молочайного луга! – объявил он, закончив с песней. – Сегодня я хотел бы представить на ваш суд поэму собственного сочинения. – Он подмигнул мне, не особо пытаясь скрытничать, прочистил горло и продекламировал своим чистым, звонким голосом:

Лир махнул крылом в мою сторону и поклонился. Толпа зверей взорвалась аплодисментами. Настала моя очередь.