«Я всё время думал, что это неправильно. Вообще, в корне неправильно – так не должно быть.

И ещё все говорят: а почему вы молчали? А что мы могли сделать, кто бы нас услышал?

Только музыка. Что я ещё могу им дать – у меня больше ничего нет; только музыка».

⁂

Когда это началось, Иван работал в оркестре и думал, что всё теперь так и будет. Оркестр, музыка – потом домой, там пельмени и сериал. И нормально.

Конечно, вокруг становилось тревожнее, но он думал – ерунда, ничего не изменится, у меня нормально всё.

И правда – его жизнь могла стать совсем другой. Ск олько одноклассников «пошло по кривой дорожке», как говорила мама! И он, в общем, тоже двигался в ту же сторону. Но тут случился тромбон, и совершенно неожиданно Иван обнаружил себя в музыкальном училище. А там было гораздо лучше, чем в электротехническом колледже, куда он собирался раньше.

Нельзя сказать, чтобы он очень любил музыку. Просто работа несложная, он делал её хорошо. Прямо чувствовал – хорошо; и это было очень приятно. Иногда – нечасто, но случалось – посреди концерта или репетиции его накрывало. Он чувствовал, что мир – что-то очень большое. И он – его часть.

Это было круто.

⁂

Иван даже не понял, когда началась война. Конечно, шли разговоры, но для него лично ничего не изменилось. И когда появились базы защиты детей, он тоже сначала ничего не понял. Ну слышал что-то такое краем уха, но его это всё равно не касалось. Потом узнал, что туда забирают всех детей – без исключения.

Подумал ещё – так правильнее и безопаснее, конечно. Потом заметил пустые детские площадки. И вообще – с улиц исчезли дети. Ну, понятно, они теперь на БЗ. Но всё-таки это было странно. Хотя как временная мера – правильная, безопасность превыше всего, конечно.

А потом услышал в артистической, как коллега-валторнист Антон сказал, заикаясь:

– Н-нет, я одного не п-понимаю. Нас-то п-почему не спросили? Это их, что ли, дети?

Антон и так был вечно встрёпанный, а тут он ещё и кипятился, размахивал руками – казалось, его сейчас разорвёт. Антону отвечал тубист Семёнов – спокойно, не спеша:

– Ну ты пойми. Так безопаснее и спокойнее. Я вот тут сидел и не знал, пришла она из школы или болтается по дворам. И с кем она, и чего! А там – под присмотром. В безопасности. Для детей это же самое главное.

Антон замолчал, но покрылся красными пятнами.

После репетиции Иван подошёл к нему и спросил:

– Извини, а у тебя маленький совсем?

– У меня т-т-трое, – сказал Антон и отвернулся.

– Ну… это же ненадолго, наверное, – попытался поддержать его Иван.

– У нас всё ненадолго, – огрызнулся Антон, – а п-потом конца и края не в-видно.

И добавил уже спокойнее:

– Старшие ещё ничего, как будто в школьный лагерь поехали. Но сыну два года. И вот его т-тоже. Я не п-понимаю – как такого м-м-м… м-ма…

Он махнул рукой, не договорил. А Иван вдруг подумал – хорошо, что сестра уже выросла. И её это уже не касается. Значит, и его тоже.

Через два дня они с Антоном опять столкнулись у кофейного автомата.

– Вань, это… я тебе ничего не говорил. П-понял, да? Я был неправ, за-за-забудь.

Иван посмотрел на него удивлённо, хотел спросить – что случилось? Но не стал, просто кивнул.

А потом исчез Кимчев.

Кимчев был тихий такой человек, вторая флейта – ни с кем особо не дружил, и сначала никто даже не спохватился. Шли репетиции, ответственных концертов не планировалось; мало ли – болеет. А потом опомнились – нет человека уже неделю. Стали звонить, писать – недоступен. И жена его, скрипачка из театрального оркестра, как выяснилось, тоже исчезла.

Потом уже поползли слухи. О том, что были люди, которые отказывались отдавать детей на БЗ. Они, безусловно, преступники – подвергали детей смертельной опасности.

Иван вдруг понял, что Кимчев – из таких. Спросил Антона – как тот думает?

– Не знаю, – пожал плечами Антон. – Кимчев? Вряд ли, он же всегда вроде н-нормальный был. Это же п-преступление! Против безопасности своих же детей. Знаешь, я понял, что правильно всё они п-придумали с этими БЗ. Дети под п-п-присмотром. И у нас время появилось, наконец, на себя. Стал вот в зал ходить, качаюсь. О своём здоровье тоже надо п-подумать.

Дальше стал рассказывать про какого-то контрабасиста из театрального оркестра, у которого вроде бы ребёнок умер – несчастный случай. А потом оказалось, что ребёнок в шкафу жил всё это время. Раскрыли, конечно.

⁂

Потом эту историю про «ребёнка в шкафу» Иван слышал несколько раз и даже думал, что это байка. Но вдруг узнал, что контрабасист – не просто какой-то неизвестный ему музыкант, а Павлик. С Павликом они учились в музыкальной школе. Сразу набрал ему – абонент недоступен.

Неужели и правда – Павлик? Такой тихий был мальчик, вечно у него шапку отбирали и зашвыривали на шкаф в гардеробе.

– И что с ним теперь? – спросил Иван у тубиста Семёнова, который был в курсе всех сплетен. Но тот пожал плечами:

– Ничего хорошего. Странно, конечно, – чего ему в голову ударило, нормальный же был мужик.

«Почему так? – думал Иван. – Почему? И действительно – всё ли правильно? Конечно, безопасность… но…»

С Павликом они сдружились в последний год, в выпускном классе музыкалки. Ну как сдружились: после сольфеджио заходили в магазин, покупали сухарики, а потом шли домой – им было в одну сторону. Молча.

Неужели Павлик теперь – преступник? Против своих же детей? Не может такого быть. И потом ещё флейтист Кимчев… Куда он пропал, почему нет никакой информации?

– Надо бы заявить куда следует, – сказал Семёнов.

И тут у Ивана дёрнулся глаз. Где-то он уже это видел. В каких-то очень старых книгах или кино.

– Б-без тебя уже уп-правились, – сказал Антон и принялся натирать свою валторну специальной тряпочкой.

Иван так и не понял – Антон сказал с осуждением? Или с признанием того, что всё правильно? Поймать его взгляд никак не удавалось.

И что теперь делать? Кто он такой – третий тромбон в провинциальном оркестре! Всю жизнь дудит в свой инструмент, что он может понимать? Там, наверху, умные люди, они знают, как надо. Но что-то в этом всём… Что-то не так, не должно так быть.

Приходил домой, втыкал в сериал, как раньше, – и тут же бросал. Сериалы тоже стали совсем дурные.

Как будто в самой жизни что-то выключилось.

⁂

А потом Антон отвёл его в сторону и сказал, что на БЗ-18 открылась вакансия преподавателя музыки.

– А ты сам чего же? – спросил Иван.

– Мне нельзя, – вздохнул Антон, – родственники не допускаются. Чтобы дети были в равных условиях.

– А твои там, что ли?

– Рома там, младший. Они с девчонками моими в разные места попали… Мы н-ничего не смогли с-сделать.

– Слушай, – смущаясь, сказал Иван, – я, конечно, никогда не преподавал. А там нужен опыт работы, да?

– Н-не обязательно, – ответил Антон. – У тебя же п-педагогика в институте была? Значит, диплом есть.

И тут он словно очнулся.

– Вань! Ты серьёзно д-д-думаешь, а? Но ты же понимаешь – это п-п-полная изоляция, и такая жизнь… Неизвестно, на сколько всё затянется, может, на год или два!

– Да и плевать.

Жизнь стремительно теряла смысл. А там – вдруг он что-то сможет? Вдруг у него получится научить их музыке? Этому чувству – когда с дыханием звук вырывается из тебя и летит в небо!

– Вань, – пробормотал Антон, – ты знаешь, мой Рома… Я понимаю, он маленький совсем, ты работать будешь со старшими. Но всё-таки – вдруг… Если будет возможность – присмотри за ним? Я тебя очень… Я тебя очень п-п… п-п-п…

Иван кивнул:

– Не переживай. Я подумаю и, если решусь – буду держать тебя в курсе.

А вечером после репетиции зашёл на сайт и заполнил анкету. Потом написал сестре: вот, собрался преподавателем на БЗ.

«Это ты хорошо придумал, – ответила она. – Там безопасно».

⁂

Сейчас же Иван Сергеевич шёл по территории, шуршал листьями и думал: вообще нормально, что ученик вот так пропадает? Недоступен, не реагирует на сообщения? И теперь он, взрослый человек, должен за этой козой бегать и выяснять?!

Нет, конечно, на самом деле это абсолютно нормально. Сколько раз вот так исчезали ученики, некоторые – навсегда. И потом отводили глаза, если сталкивались с ним в коридорах БЗ. Другие возвращались и отчаянно врали: про больное горло (полгода болело, ага), про сломанный телефон, про очень ответственный проект по физике, про внезапно сваливавшуюся личную жизнь… Иван Сергеевич обрывал враньё и повторял то же, что услышал однажды от своего собственного учителя:

– Не надо оправдываться и врать тоже не надо. Главное, что ты пришёл. Я рад, что ты вернулся. Доставай инструмент.

Да, про внезапно свалившуюся личную жизнь врал он сам. И запомнил, как учитель принял его обратно и как ему стало тогда тепло. Будто он вернулся домой.

С его учениками всё было иначе. Один воспринимал его слова как слабость: ну не орёт, и хорошо – значит, можно ещё раз уйти в загул. Другой пожимал плечами.

Но ни за кем ещё он не бегал, не искал, не переживал. Пусть как хотят. Всё было понятно: рано или поздно они уйдут, все уходят. Кто-то раньше, кто-то позже – выпускной класс, им некогда заниматься.

Но никто из них не был Дашей Медведевой.

⁂

С Дашей с самого начала всё было не так, как с другими. Вернее, всё было именно так. Как только он её увидел на прослушивании, сразу подумал: вот и моя ученица. Настоящая. И потом удивлялся, что не ошибся, что разглядел её сразу.

Для Даши Медведевой музыка была не способом занять время, не самореализацией, не даже убежищем. Музыка была Дашиной жизнью. В этой крошечной девочке он видел словно себя самого – своё упрямство и свою радость от звука. Просто от звука, от того, что он есть – и идёт прямо из тебя.

Однажды он увидел в окно, как она шлёпала по снегу в репетиторий, и подумал: «Вот и моя мелкая бежит заниматься». И тут же оборвал себя – так нельзя думать. Если ты назвал одного человека этим словом, то другого уже нельзя. Мучительно захотелось позвонить сестре, узнать, как у неё дела. Они не виделись много лет, а созванивались последний раз три года назад. Потом связь оборвалась.

Так что нет никаких других мелких. Просто Даша Медведева, ученица. Такая, о какой любой учитель может только мечтать. И если ученица, даже лучшая, не приходит на урок – ничего страшного. Иван Сергеевич знал: у неё уважительная причина.

Даша очень переживала. Ведь тот пропавший мальчик был её другом. Исчез – и всё. Можно, конечно, переживать неделю, две. Но ведь пошёл второй месяц! Мальчика так и не нашли, но и Даша исчезла с концами. Поэтому Иван Сергеевич впервые за столько лет шёл к детскому корпусу, размышляя, как бы найти её комнату. Сначала попытался отыскать адрес в базе, но не получилось: он никогда не был силён во взломе данных. А доступ к «личной информации» был запрещён – ребёнка можно было найти только через куратора группы. Всё для безопасности детей, даже от собственного преподавателя. Но искать куратора, втягивать ещё каких-то третьих лиц не хотелось.

А у корпусов всё оказалось неожиданно просто: прямо к его ногам подкатился мяч. Иван Сергеевич сначала даже не понял: удивительно, что они тут в футбол играют! Как обычные дети. А он успел забыть, что такое футбол… Тут же из спортивной коробки за мячом выскочил взъерошенный мальчик, и Иван Сергеевич этого мальчика сразу узнал.

Уж очень он становился похожим на валторниста Антона.

– Рома, – спросил его Иван Сергеевич без особой надежды на успех, – ты случайно не знаешь, где живёт Даша Медведева?

– Канешн, – коротко ответил Рома, тут же назвал номер корпуса и комнаты.

Иван Сергеевич запоздало решил объяснить свой интерес:

– Я её учитель музыки, она перестала на уроки ходить.

– Канешн, – ответил Рома, – понятн.

Вдруг посмотрел ему прямо в глаза и сказал очень серьёзно:

– Она тоскует.

Иван Сергеевич сначала решил, что он ослышался. Откуда мелкий пацан вообще знает такие слова? Нет, ну понятно, что знает. Но вот так сказать… как-то совсем не по-детски… Странно.

Рома уже усвистел со своим мячом, а Иван Сергеевич вдруг вспомнил, как пытался завлечь его на уроки. Антону ведь обещал приглядывать. Рома барабанил пальцами по подоконнику – Иван Сергеевич подошёл и наврал, что заметил в нём особое чувство ритма.

– Извините, – сказал тогда Рома, сразу же перестав барабанить, – но к музыке у меня некоторое отвращение. Прямо на физиологическом уровне.

Странный мальчик, странный – в таком возрасте и так разговаривает. Что же тут удивляться этому «тоскует»…

Иван Сергеевич зашёл в корпус, поднялся на третий этаж и постучал в дверь.

⁂

– Чего ещё? – отозвался нахальный девчоночий голос.

– Даша Медведева тут живёт?

– Ой… извините.

За дверью зашебуршали, а после открыли. На пороге показалось тощее создание в майке, шортах и одном спущенном носке:

– Даши сейчас нет.

– Я её учитель музыки. Вы передайте, что я заходил.

– Хорошо, – пискнул спущенный носок и приготовился захлопнуть дверь.

– Простите, у меня один вопрос. У неё… всё в порядке?

– Да! – хором крикнули из комнаты другие голоса.

Но девочка в спущенном носке покачала головой, вгляделась в гостя своими чуть раскосыми глазами – внимательно. И прошептала:

– Она очень переживает.

– Из-за того мальчика?

– Ну да. Из-за него, и вообще. Молчит постоянно. Я говорю – к психологу надо, а она не идёт. Вы скажите ей!

– Ясно. Спасибо, – поблагодарил Иван Сергеевич.

Значит, вот как они тут живут. Вчетвером. Всегда вместе, и нет угла, где спрятаться. Где можно побыть одному.

Ему-то хорошо, у преподавателей на БЗ неплохие условия. Квартира тут гораздо лучше, чем комната, которую он снимал, пока был артистом оркестра. Преподавателей ценят – не каждый поедет на БЗ в полную изоляцию.

Как же найти Дашу?

Где человек может побыть один? Да нигде. В туалете разве что, но там долго не просидишь.

Иван Сергеевич побродил по парку, подумал – вдруг где-то здесь совершенно случайно увидит Дашу. Но нет, конечно, – территория огромная, как тут найдёшь ребёнка?

Пошёл обратно к музыкальному корпусу. И в последний момент стукнуло – а что, если… Ну конечно!

⁂

Просмотрел список занятых репетиториев. Когда-то давно старшеклассники сделали приложение для телефона: там можно было посмотреть, где свободно, и записаться. Пустых кабинетов было полно – до экзаменов далеко, концерт сыграли недавно. Желающих позаниматься было немного.

Иван Сергеевич поднялся на третий этаж. Так, занято семь, а свет горит только в шести. Понятно. Он аккуратно постучал в тёмное стекло кабинета, который по приложению был занят.

– Кирчик, это ты? – послышался знакомый голос.

Иван Сергеевич осторожно толкнул дверь.

⁂

Дашка лежала на полу. Он сначала испугался, бросился к ней, но она тут же села: «А, это вы, Ивансергеич. Не переживайте, нормально всё».

– Даш… – начал Иван Сергеевич.

Хотел спросить – почему на уроки не ходишь, но вместо этого вдруг ляпнул:

– Ты ни в чём не виновата.

– Ага, – усмехнулась Даша и уселась поудобнее, скрестив ноги. – Так говорят, когда человек виноват. Иначе какой смысл успокаивать?

– Не только. Иногда так говорят, когда думают, что виноват… сам и виноват, – Иван Сергеевич запутался.

– В каком смысле?

И он внезапно рассказал, хотя думал, что уже забыл об этом:

– Он приходил сюда, тот мальчик. Слушал тебя под дверью. Я не понял сначала, что он тебя ищет, думал – ему музыка нравится. Но ему очень нужно было поговорить. Очень. А я его, кажется, спугнул. Потом только дошло – он не просто так тут стоял.

Даша помолчала, потом кивнула.

– Вот и Кирилл тоже. Говорит – Захар подходил к нему, хотел что-то сказать. И никто, никто его не слушал. А я… вообще дура.

– Вы поссорились, да? – осторожно спросил Иван Сергеевич.

Она вдруг встала – так удивительно легко из положения по-турецки поднялась на ноги, – подошла к окну. И сказала:

– Иван Сергеевич, а вам никогда не хотелось сбежать отсюда?

– Так, – сказал Иван Сергеевич, – давай выключим, пожалуйста, телефоны. Я, конечно, не параноик, но…

– Но это не значит, что за вами не следят, – сказала Даша, и он усмехнулся живучести шутки. Даже тут её дети откуда-то знают.

– Так вот, – продолжил он, когда телефоны превратились в молчащие коробочки с чёрными экранами, – про сбежать я не думал. Я же сюда добровольно пришёл, и там, снаружи, мне было не лучше, чем здесь. Точнее здесь – точно лучше.

Свет они не включали; правда, в окно довольно ярко светил уличный фонарь.

– У вас там… что-то случилось? – спросила Даша.

– Да нет, ничего особенного. Обычная жизнь была – дом, работа. Знаешь, у нас одна девочка из класса сразу после школы ушла в монастырь. И я тогда подумал – какой ужас, зачем хоронить себя заранее. А потом понял – она выбрала служение. Так чувствовала, посчитала правильным. И я тоже это понял. Тут, на БЗ, я гораздо больше на своём месте, чем в том мире.

– То есть, – подхватила Даша, – вы хотите сказать, что БЗ для вас как монастырь, верно?

Иван Сергеевич засмеялся:

– Ну нет, как объяснить… Не совсем.

– И выходит, тот, внешний мир – тоже не айс, да?

«Не айс». Забавно, так говорили даже не в его детстве, а ещё раньше – он слышал от мамы.

– Нет, мир-то нормальный, просто не умел я им распорядиться. Сейчас думаю – почему я не ездил в путешествия, пока мог? Не ходил никуда, жил словно взаперти. То ли лень, то ли что-то ещё… Не знаю. Дураком был. Но одно чувствовал: когда я играю на тромбоне, то живу по-настоящему.

– А сейчас? – спросила Даша. – Вы же мало играете?

– Сейчас у меня вы, ученики. Мне кажется, что я могу вам это показать: окно в большой мир, свободу… Хотя иногда кажется, что никакого большого мира и нет.

– Есть, – вдруг сказала Даша. – Я видела.

– Что?

– Вы ведь тоже выключили телефон? – уточнила Даша.

А потом вдруг взяла и выложила Ивану Сергеевичу всё-всё. Про вышку связи. И как она залезла туда, и как видела сверху город.

– И ты думаешь, что тот мальчик тоже залез на вышку? – спросил Иван Сергеевич.

– Думаю, да, – ответила Даша. – Мне даже кажется, что я его видела. Смотрела в окно, а он вроде как стоял на самом верху. Нет, я понимаю, что очень далеко, я не могла разглядеть… Но кажется, что видела. И ещё кажется, что он мне помахал.

– А потом? Он пошёл в город?

– Нет, – помотала головой Даша, – не туда. Там, знаете, посередине была дверь. Как бы внутрь, в сердцевину вышки. И на ней надпись: «Стой. Опасно!»

– Было? А сейчас?

– А сейчас там ничего нет. Дырка пустая и копоть вокруг, как от пожара. Или от взрыва.

– Подожди, ты думаешь, что Захар туда провалился? Почему же ты молчала, надо проверить!

– Нет там ничего. Никого. Это не так работает.

Откуда она знает, как оно работает?..

Иван Сергеевич ничего не понял, только чувствовал, что они поменялись. Теперь как будто Даша была старше и знала больше.

– Мир нелинейный, – объясняла она уже словами Кирилла. – Понимаете, там есть такие ходы…

Иван Сергеевич выслушал очень внимательно. Помотал головой. Он понимал, что у Даши от потрясения что-то произошло в голове. Но ему всё равно так хотелось в это поверить! В то, во что верят дети тут, на БЗ. Что всё правда, и Дашин брат Кирилл выходил к морю. И что Даша когда-нибудь тоже выйдет, и там будет совсем другой мир. Такой, где есть море. И концерты для тромбона с оркестром. И гастроли, и поезда, и гостиницы. И что мальчик Захар не погиб, а просто не захотел возвращаться. Сюда, на базу защиты детей, где его никто не слушает.

Они молча смотрели на вышку связи.

– Поздно уже, – сказала Даша, – надо на ужин идти.

– Да, – рассеянно кивнул он, а потом спохватился: – Ты на специальность придёшь же? А? Даш!

Даша вздохнула, а потом вдруг серьёзно так кивнула:

– Приду. Потому что надо заниматься. Потому что… мы с вами поедем на гастроли, правда, Иван Сергеевич?

Он кивнул: да, надо заниматься. И вдруг подумал, что она точно поедет. Вырастет, закончит школу, уедет с БЗ. И в том, другом, прекрасном будущем станет тромбоновой звездой.

А он – вряд ли. Он тут останется. Пока всё это не кончится.

Пока всё это не кончится.