Краткое определение «педагогической запущенности», которое дает словарь, приблизительно такое: «Отклонение от нормы в развитии ребенка, обусловленное недостатками его обучения и воспитания».

То есть тут надо понимать главное: подразумевается, что педагогически запущенный ребенок изначально родился здоровым – и физически, и психически. Педагогическая запущенность – это чисто про его воспитание, образование и адаптацию к среде. В первую очередь, конечно, речь идет о воспитании в семье.

Разумеется, по обстоятельствам педагогически запущенным может оказаться и нездоровый ребенок с врожденными органическими поражениями нервной системы, но это особые случаи, и мы их сейчас не рассматриваем.

Основными признаками уже случившейся педагогической запущенности считается:

– импульсивность;

– рассеянное внимание;

– несоблюдение известных ребенку правил (в семье, в обществе, в детсаду, в школе и т. д.);

– узкий кругозор;

– инфантилизм, поведение, характерное для более младшего возраста, – трудности социализации в среде нормальных сверстников (при иногда вполне нормальной социализации с младшими по возрасту детьми или в компании таких же «трудновоспитуемых», с отклоняющимся поведением детьми или подростками);

– показная грубость в общении, капризность, конфликтность;

– эмоциональная лабильность;

– апатичность;

– неспособность «заставить себя» и долго заниматься нужным, но неинтересным сейчас делом;

– лживость, на словах говорит все правильно и обещает, а делает совершенно другое.

Разумеется, у одного педагогически запущенного ребенка практически никогда не встречается абсолютно все вышеперечисленное. И одновременно – все эти же признаки вместе или поврозь встречаются у детей неврологически нездоровых, с теми или иными органическими поражениями.

Тем важнее дифференциальная диагностика. Это понятно? Ведь делать-то нужно разное. В случае больного ребенка – лечить. В случае здорового, но педагогически запущенного – менять что-то в окружающей его среде. И мне кажется, что за время моей жизни и практики «картинка», окружающая и формирующая педагогически запущенного ребенка, несколько раз существенно менялась.

Когда я была маленькой и училась в школе, понятие «педагогической запущенности» уже существовало. Им активно пользовались школьные методисты, в меньшей степени – учителя. Но в основном это было уделом специальных милиционеров – инспекторов по делам несовершеннолетних. Потому что именно дети и подростки с педагогической запущенностью обычно совершали самые массовые тогдашние правонарушения – мелкие кражи, драки, хулиганство, порча государственного и личного имущества. Кроме того, тогдашние инспекторы-милиционеры пытались вести и профилактическую работу, то есть как-то работать с семьей. В основном это, разумеется, было прямым запугиванием: если вы, дураки и мерзавцы, немедленно не прекратите и не сделаете вот этого, то мы, то вы, то вас, то ваших детей…

Обобщенный портрет семьи педагогически запущенного ребенка выглядел тогда приблизительно так: семья часто неполная, с пониженной социальной ответственностью, денег мало, и они в значительной степени тратятся на выпивку, мама ребенка, или папа, или они оба активно употребляют спиртные напитки, распивают их дома в присутствии детей, часто меняют работу (идея «не работают нигде» в тогдашнем обществе просто не рассматривалась), работа у родителей, как правило, низкоквалифицированная, образования нет вообще или оно максимум среднеспециальное, часто один из родителей сидел в тюрьме или прямо сейчас в ней находится. Детьми никто не занимается, не воспитывает, за ними вообще не следят, они проводят свои дни и иногда даже ночи на улице, на стройках, в парадных, на крышах гаражей, часто сбиваются в компании с такими же бедолагами, часто их плохо кормят, они неухоженны, могут ходить в грязной и рваной одежде, их школьной жизни и здоровью родители не уделяют никакого внимания, у них нет развивающих игр и часто вообще мало детских игрушек, за их успехами не следят вообще или ругают за двойки спорадически, под настроение или под влиянием все тех же спиртных напитков.

В каждом классе обычной школы (и в моем, разумеется, тоже) один-два-три таких ребенка имелось. В каждой дворовой компании они тоже встречались, правда, к подростковости часто образовывали свои отдельные, полукриминальные компании. Все мы их знали, знали их семейную и личную ситуацию и так или иначе с ними взаимодействовали. И именно с этой картинкой семьи педагогически запущенного ребенка/подростка я и ушла из школы.

Когда я начинала работать практическим психологом в поликлинике, приблизительно 30 лет назад, это был разгар нашей перестройки. Десоциализированные, дезориентированные происходящими переменами семьи у меня «на земле», разумеется, имелись во множестве, в них подрастали дети, и я прямо с ними несколько лет работала по международной программе «Врачи без границ». Школы тогда получили возможность высаживать «неудобных» детей на домашнее обучение и радостно этим воспользовались, дома этих детей, конечно же, никто ничему не обучал и ничего от них не требовал, родители-лимитчики сами остались без работы и не понимали, как жить и что делать дальше, дети фактически бросали школу приблизительно после пятого класса и оказывались почти классическими беспризорниками – ночевали на теплотрассах и в канализационных системах, подбирали объедки у открывшихся «Макдоналдсов» и т. д. и т. п. Удивительно, но эти дети, действительно с очень узким кругозором, эмоциональной лабильностью и склонностью к криминализированному поведению, одновременно часто обладали высокой степенью наблюдательности, самостоятельности, концентрации на важном для них и достаточно легко приспосабливались к практически любым изменениям окружающей среды.

Постепенно общественная ситуация как-то стабилизировалась, и я, к своему удивлению, стала встречать знакомый симптомокомплекс «педзапущенности» у детей в совершенно других семьях. Это были семьи много и тяжело работающих, успешно выживающих в перестроечном мире людей. Пережив эпоху тотального дефицита, они сознательно ставили себе амбициозную воспитательную задачу «чтоб по крайней мере у наших детей все было», понимая ее практически исключительно в материальном ключе. У их детей, по тогдашним меркам, действительно «все было». Но дети почему-то получались капризными, апатичными, десоциализированными, не желающими соблюдать правила… см. список выше. Родители приходили ко мне и спрашивали: почему так, ведь невропатолог говорит, что он здоров?

Я, будучи молодым психологом, некоторое время не верила сама себе, но потом все-таки сориентировалась и сформулировала решительно:

– Это у вас, дорогие товарищи, педагогическая запущенность.

– Да какая же запущенность, если мы ему – всё! Вот я сам рос в семье, и у меня не было ни лишних штанов, ни велосипеда, ни уж тем более уроков английского!.. Но никакой педагогической запущенности!

– Ну, значит, лишние штаны, и велосипед, и даже уроки английского – это не всё, – отвечала я. – Давайте экспериментировать. Там убрать, здесь добавить.

Этим родителям даже в голову не приходило, что ребенок – личность, с ним нужно разговаривать, учиться должно быть интересно, его мнение важно, его чувства важны, не нанести бы ему психологическую травму и т. д. Самое интересное, что, по моим теперешним воспоминаниям, именно с ними было проще всего работать. Убрали из жизни ребенка немного игрушек и непоследовательности требований (то вседозволенность, то «я тебе покажу, ты у меня узнаешь!»), добавили туда немного правил и немного (немного!) живого, разговаривающего не об учебе родителя – и глядишь, все пошло на лад, ребенок выправился и стал совершенно обычным, никаким не педагогически запущенным.

А время между тем шло своим чередом. Тренды менялись, сотнями и, наверное, даже тысячами издавались книги с одинаковыми названиями типа «Как понять своего ребенка и стать ему прекрасной осознанной матерью» (книжки под названием «Как стать прекрасным отцом» я почему-то не видела, но, по идее, они тоже должны где-то быть). Дальше пошли частности: «Как понять подростка», «Как договориться с ребенком», «Как делать с ребенком уроки, чтобы не нанести ему психологическую травму», «Как сформировать устойчивую привязанность у младенца», «Как учить дошкольника в игре» и т. д. и т. п. Родители все это читали, слушали, пытались последовательно применить и периодически со мной обсуждали.

По ходу всего этого я мысленно решила, что теперь, наверное, мне скоро придется иметь дело с какими-нибудь другими симптомами, свидетельствующими о загруженности родителей всеми этими теориями и практиками и «заваленности» детей всякими психологическими и педагогическими ухищрениями.

Представьте мое удивление, когда сравнительно недавно (приблизительно последние лет пять-шесть) знакомый симптомокомплекс опять стал регулярно являться передо мной во всей своей знакомой красе.

У нас нормальная полная семья, наш ребенок, по словам специалистов, здоров, мы с самого начала уделяли ему и его развитию много внимания, но:

– со сверстниками у него не ладится;

– эмоциональная лабильность и чуть что не по нему – истерика;

– кругозор в объеме 40 кубических сантиметров (объем мобильного телефона), гулять не выгонишь, в музеи только на удавке;

– концентрации внимания никакой;

– правила соблюдать отказывается;

– все время врет и обещает, но ничего не делает.

Несмотря на весь имеющийся к тому времени опыт, я опять долго себе не верила. Предлагала все-таки поискать какую-нибудь неврологию у ребенка или частные психологические проблемы в семье (ребенок как носитель симптома семейной дисгармонии). А потом, по мере накопления одинаковых случаев, все-таки была вынуждена признать: как ни крути, но это именно она, педагогическая запущенность. Но как же так получилось?

Я довольно долго думала над этим, и вот моя текущая рабочая гипотеза.

Что такое «педагогическая запущенность» по сути? Ребенок, как он есть, не входит в круг интересов и жизненной практики родителя. Иногда напрямую (родитель пьет без просыпу и ребенка банально не видит), иногда косвенно (родитель все время зарабатывает и просто кидает в сторону ребенка разнообразные жизненные блага, никак не включая его в свою жизнь). Что такое «педагогическая незапущенность»? Ребенок на какой-то роли полностью включен в жизнь семьи на всех уровнях ее повседневного функционирования. Что же произошло в нашем последнем эпизоде? Да все то же самое: в процессе практической реализации всех этих модных ухищрений сам ребенок просто потерялся, его, как говорили наши предки, «выплеснули» из семейной ванночки вместе с «психологической водой». То есть ребенка развивают, развлекают, всем обеспечивают, но его самого как бы нет. Он только объект этого развивания (это его единственная роль в семье) и так себя с самого раннего детства и ощущает. Он ничего не знает о чувствах родителя и других членов семьи за пределами его школьных успехов, у него нет никаких обязанностей, кроме посещения репетиторов и сдачи экзаменов. Он никак не чувствует себя психически и иногда даже физически. Он плохо понимает, как устроены его сверстники в реальном мире, так как почти никогда не сталкивается с ними в условиях «открытого поля» и опасается контакта с ними. Он везде посторонний. Довольно быстро развивается внутреннее или внешнее отрицание этой странной, навязанной ребенку тотально «объектной» роли. При этом вся реально интересная для него жизнь связана с ложью – стащить телефон и сидеть всю ночь под одеялом.

Увы мне, но это именно она – наша старая добрая педагогическая запущенность. И симптомы, естественно, развиваются соответствующие. Вот так мне кажется на сегодняшний день.