Уже на подходе к кабинету увидела: на банкетке сидят женщина и низенькая девочка лет 10–12 с явным лишним весом, а если говорить откровенно, так просто очень толстая и как будто вся состоящая из округлостей. Волосы жиденькие, светлые, нос кнопкой между щеками, глазки маленькие, голубые. «Ну вот наверняка в школе уже поросенком дразнят, – сокрушенно подумала я. – А ведь сейчас впереди подростковость. И что будет с девочкиной самооценкой? Куда только родители смотрят? Неужели нельзя проявить семейную волю и посадить дочь на строгую диету! Тем паче что у самой матери совершенно нормальная фигура и, значит, это явно не наследственная (и, надо честно признать, тяжело преодолеваемая) семейная формула: после работы-учебы всем собраться за столом или у телевизора и есть, есть, есть…»

– Можно я сначала одна зайду? – спросила мать.

– Можно, конечно, – кивнула я и обрадовалась: наезжать на мать в присутствии дочери все-таки не очень правильно, а вот сейчас-то я ей как раз все и выскажу. Постараюсь напугать психологическими последствиями и придать импульс для жестких и немедленных действий.

– Вас эндокринолог ко мне направил? – довольно агрессивно начала я.

– Нет, – помотала головой мать. – Верочка сама сказала, что хочет поговорить…

«Ну вот, – мысленно огорчилась я. – Значит, все уже началось… Лишь бы не развитая травля, тогда придется срывать ребенка с худо-бедно насиженного места и тащить вместе с ее очевидными проблемами в другое…»

– Но я решила сначала сама зайти и предварительно все вам объяснить…

– Да, конечно, я вас слушаю.

– У Верочки диабет первого типа. Она на инсулине с четырех лет.

Я, как умела, изобразила на лице сочувствие. Что тут скажешь? Непонятно только, почему они здесь, ведь у детей-диабетиков где-то там в системе их наблюдения есть психологи, знающие специфику проблем, – это мне известно наверняка.

– Еще у нее проблемы с тимусом и гипофизом. – Мать говорила тусклым и невыразительным голосом, глядя на полку с игрушками. – И соответственно, с ростом. Сколько, вы подумали, ей лет?

– Одиннадцать? – Я решила взять среднее между 10 и 12.

– Пятнадцать с половиной. Мы принимаем лекарства, но эндокринолог сказал, что шансов на нормальный рост немного.

Я молчала. У меня возникло неприятное предчувствие, что женщина еще не закончила.

– И в дополнение ко всему этому – эпилепсия. С семи лет поставили диагноз, но, кажется, оно было и до того, первый приступ в полтора года, просто мы в семье не понимали, что это, а врачи занимались другими вещами. С тех пор мы живем так: когда удается скомпенсировать диабет, обостряется эпилепсия. Когда сильной терапией удается на время убрать приступы, тут же полностью выходит из-под контроля сахар и присоединяются осложнения. Да, я не сказала – у Верочки есть еще врожденная сердечная патология, в принципе, возможна операция, но при таком весе и таком сопутствующем букете в анамнезе никто из хирургов просто не берется ее делать – слишком велик шанс, что она ее не переживет, и понятно, что никому не хочется терять ребенка прямо на операционном столе. Эндокринолог, который нас консультирует по росту и прочему, говорит, что на нашем лекарственном фоне вообще непонятно, как она до таких-то цифр выросла вверх, а не только вширь.

– Ёшкин кот, бедная девчонка… – не удержалась я.

Мать согласно кивнула.

У меня в голове вертелся один вопрос и одна, несомненно подлая, мысль. «А с головой-то у Веры при всем этом как?» – хотелось спросить мне.

Словно услышав мои мысли, мать сказала:

– Верочка учится в обычной школе, без троек. Когда лежит в больницах, нагоняет самостоятельно.

Я поморщилась, потому что моя подлая мысль была такая: «Если бы она в сложившихся обстоятельствах была слабоумной, может, это было бы и лучше для нее – радовалась бы сиюминутными радостями, получала бы любовь и удовольствия, которые в ее жизни, несомненно, есть, не осознавая картины в целом и в перспективе…»

Но что теперь, если очевидно, что у почти 16-летней Веры сохранный интеллект и она сама попросилась к психологу, чтобы обсудить свои проблемы? Их возможный список даже страшно себе представить. Но что же я-то смогу ей предложить?! Чем утешить?

– Я вам сочувствую, – неожиданно сказала мать.

Я буквально вскинулась от удивления.

– Вы? Мне?!

– И в диабетическом отделении, и там, где дети-эпилептики, и еще в другой больнице в эндокринологическом отделении, где мы лежали, там везде есть психологи, и ей предлагали, но она один раз сходила, а потом всегда отказывалась, а я-то с ними говорила и видела, что они вздыхали с облегчением, когда узнавали, что она не хочет. Верочка никогда ни на что не жалуется, это даже мешает, потому что мы узнаём, что ей плохо, уже когда она просто валится снопом. Но если она однажды все-таки пожалуется, спросит: за что мне это? Что это со мной такое? Почему оно случилось? Что со мной будет дальше? – что мне тогда ей ответить? Я думаю об этом все время, много лет…

– Вы сами посещали психолога?

– Да. Пробовала несколько раз. Иногда даже ненадолго помогает, отпускает немного. Они все всегда говорят одно и то же: что я ни в чем не виновата и не должна себя винить, что я делаю для дочери все, что могу, что мне надо отвлечься…

– А вы вините себя?

– Нет. Я просто не знаю, что ответить на вопросы, которые она, наверное, сейчас вам задаст.

– Можно подумать, я знаю, – вздохнула я.

– Но вы ведь поговорите с ней? – с тревогой спросила мать. – Она какие-то то ли статьи, то ли даже книжки ваши читала, сегодня утром выбирала, какую блузку к вам надеть, юбку или брюки, советовалась со мной…

Я полуотвернулась и закусила губу: бедная девчонка!

– Ну разумеется, я поговорю – зовите Веру!

– А можно, я выйду? Я ее спрашивала, и она сказала, что ей все равно, она может говорить и при мне, но я бы не хотела…

«Надо же, как она боится дочкиных психологических проблем», – согласно кивнув, мимоходом удивилась я. Учитывая, как склонны избыточно лезть в психическую жизнь своих детей и подростков, надо или не надо, зовут или не зовут, современные родители ан масс… Но, видимо, в этом случае ей хватает проблем чисто медицинских. Странно, что при такой эмоционально отстраненной матери и сохранном интеллекте девочка с порога отвергала всех предложенных ей ранее психологов. Или как раз не странно?

Верочка поерзала и угнездилась в кресле. Толстые ножки в трогательных тапочках с помпонами не доставали до пола и висели, повернувшись носками внутрь.

– У меня к вам серьезный вопрос. И серьезная проблема, – сказала Верочка. – Мне нужен ваш совет.

Психологов учат, что они ни в коем случае не должны давать прямые советы. Я незамедлительно решила, что наплюю на все установки и дам ей все советы, которые она только запросит.

– Мне сразу прямо вас спросить или сначала объяснить ход моих мыслей?

– Давай сначала ход мыслей, – предложила я. На протяжении своей практики я имела дело с некоторым количеством подростков с эпилепсией и решила, что так будет правильно.

– Ага, – удовлетворенно кивнула Верочка, и я поняла, что она надеялась именно на такой ответ. – В общем, я решила, что мне нужно создать себе медийное лицо.

– Какое, прости, лицо? – Мне показалось, что я неправильно ее услышала и речь идет о том, что она задумалась о своей внешности и решила, несмотря на диагнозы, предпринять что-нибудь конкретное для ее улучшения.

– Медийное, – терпеливо, едва ли не по слогам повторила девочка. – Представительство в соцсетях, образ, ну вы же должны понимать, вы для своего возраста очень прогрессивная женщина, у вас же даже канал на ютубе есть – я его смотрела, там есть неплохие передачи, про суриката и про сов мне очень понравились. Значит, образ в соцсетях и вообще. Реальная-то ряшка у меня сами видите какая. И здоровье еще. Пробиться трудно. Но сейчас же есть интернет, а там можно хоть что, если сделать по-умному. Ну? Теперь понимаете?

– Кажется, да… – проблеяла я.

– Ну вот и отлично! Вы вообще молодец! – Верочка радостно потерла пухлые круглые ладошки (и я собиралась поддерживать самооценку этой девочки? – подумала я).

– Значит, у меня есть задача. Но вы же видели, сколько в интернете всего? Больше толпа, чем на любой площади, и все орут как сумасшедшие: вот он я, я, я! И мне, чтобы выделиться, как вы понимаете, нужен концепт! И вот я к вам пришла. Мне почему-то кажется, что вы меня лучше поймете, потому что мы с вами похожи.

Верочка не запросила подтверждения этого тезиса, и я сглотнула с облегчением.

– Ну вот смотрите, – продолжала между тем рассуждать девочка. – Вы тоже как бы не интернетная, и по возрасту, и вообще по складу характера, но по обстоятельствам жизни у вас и социальные сети есть, и блог на «Снобе», и вот ютуб. Значит, вы о том же думали, о чем я сейчас. Могли бы везде про психологию писать и снимать. Вы ж психолог, от вас только того и ждут, правда? Однако не стали. Как-то нашли другое – и ура вам. Теперь про меня. У меня тоже есть очевидный путь, даже два пути, и всякие уроды вроде меня в основном по ним и идут, и несть им числа, как моя бабушка говорит. Первый путь: ах, вот я вся такая толстая-больная-ужасная, вот меня в школе во втором классе все дразнили поросенком, и я с тех пор психологически страдаю…

– А ты страдаешь?

– Ой, да меня хейтить – себе дороже. Я тогда обвешалась вся свинками Пеппами и велела всем так меня и называть. Даже учительница согласилась, и наши в параллельном классе хвастались, а я услышала: у нас своя свинка Пеппа есть! И там у них был толстенький маленький мальчик, я его к себе Пятачком взяла, мы парой ходили, как дружба разных жанров, времен и литературных произведений. Потом я-то карликом осталась, а он вырос и ни разу не похудел и сейчас такой огромный жирдяй! Но, когда меня видит, сразу хватает и кричит: Пеппа, ты – мой краш со второго класса!

– Ты нереально крута!

– А то! В общем, мой первый проторенный путь – это вызвать жалость к себе своими траблами (реальными или придуманными) и жутким внешним видом и собирать лайки и поддержки. Все на меня подписываются, жалеют, ужасаются и пишут: да не обращай ты на них внимания, они все козлы. Все у тебя будет в жизни хорошо. А про себя думают: ох ты господи, жуть какая, слава богу, что меня пронесло, я-то по сравнению с ней еще красавчик и здоровяк… Этот путь, как я понимаю, вы никак не одобряете.

– Да кто я такая, чтоб не одобрять. Им сейчас многие пробавляются, и все при своих. Игра с обоюдным выигрышем – про теорию игр слыхала? Не обязательно и твой список диагнозов. Достаточно в красках рассказать, как я болел депрессией.

– Правильно. Этот путь я не одобряю, а не вы. Теперь второй путь. Тут я рассказываю, как я мужественно борюсь с постигшими меня испытаниями. Ну вот вроде той истории с Пеппой и Пятачком, которой вы только что аплодировали. Забываем, как я тогда в кладовке ревела и мечтала утопиться (а вы знаете, что у меня из-за жира положительная плавучесть и мне практически любой водоем – Мертвое море! Прикиньте, как мне сложно будет, если придется топиться). Значит, описываем победы, креатив и преодоления. Интернет, как вы, рукоплещет жизнелюбивой свинке, меня приводят в пример другим детям с проблемами, если все-таки кто согласится сделать мне операцию на сердце и та окажется платной, то под это можно будет даже денег на нее собрать, знаете, такие одинаковые истории везде публикуют о мужественных страдальцах, а в конце – номера счетов?

– Нда… – Я была сильно впечатлена тем, как она меня срезала. – Так ты хочешь найти третий путь? И пришла ко мне за советом?

– Да, именно так. Вы ведь тоже не отталкивались от очевидного (у вас оно психология), и я так хочу.

– А что ты любишь?

Пятнадцать минут обсуждений, и мы подвели итог:

– Маленьких детей, зверенышей и рисовать в программе Procreate.

Вера согласно кивнула.

– Из тебя получится очень неплохая мультяшка, – задумчиво сказала я.

– А что я буду делать в виде этой мультяшки? – Девочка ловила идеи на лету.

– Слушай, а вот эти технологии, которые с мультяшками, встроенными в реальность, они ведь сейчас развиваются?

– А то!

– А ты их сможешь освоить? «Прокриэйт» – это программа для серьезных гаджетов, значит, у тебя есть база?

– Да, конечно! Я же вся такая больная-несчастная, мне всё покупают и гаджеты никогда не отбирают, как у одноклассников, – усмехнулась Верочка.

– Я думаю, твоим образом в социальных сетях могла бы быть вот эта самая мультяшка, которая смотрит на реальный мир и попадает в реальные ситуации. Школа, больница. А изюминка – это переход: ты не свинка Пеппа, ты живой, реальный человек. Мультяшка, у которой эпилепсия, которой надо все время следить за сахаром и приспосабливаться к маленькому росту и что-то делать с весом. Мультяшка, принимающая вот ТАКИЕ решения, понимаешь? Мечта у нее будет как у тебя – сделать приют-гостиницу для птиц и зверей и при ней детский сад, где дети будут за всеми ними ухаживать и учиться этому. Будешь публиковать свои проекты этой штуки, советоваться с подписчиками, искать единомышленников, делать репортажи из уже существующих подобных заведений (наводки на первый десяток я тебе сейчас дам). И время от времени будешь из-за мультяшки выглядывать, делать селфи в тех же декорациях или что-то такое. Нарядилась сама, наряди мультяшку. И наоборот…

– Классно! Это правда оригинально. Я буду думать и пробовать. А мозгов у меня хватит? Ведь от всего, что у меня, они, говорят, усыхают?

– Пока никаких данных в пользу усыхания нет, – честно сказала я. – Я вообще не понимаю, как ты при таких вводных такая полноценная личность получилась.

– Со мной никто никогда не сюсюкался и не интересовался моими чувствами, может, поэтому? – предположила Верочка. – И я сама тоже ими никогда особо не интересовалась – какой прок-то? Меня всегда лечили, кормили, а в остальном – вылезай как знаешь… Ну я и вылезала.

– Может быть, и так. – Я вспомнила мать Веры. – Но учти: ни один из твоих диагнозов полноценной интеллектуальной жизни, насколько мне известно, не препятствует. Так что все тебе отпущенное – твое.

– Ага, я уже в вашем вайбе! Спасибо. Пошла придумывать и рисовать. Вы с мамой хотите еще отдельно поговорить? Другие психологи всегда хотели.

– А вот я, пожалуй, обойдусь, – подмигнула я.

Верочка подмигнула мне в ответ сразу обоими глазками, ловко спрыгнула с кресла и ушла.