Мать была полная, с темными кругами вокруг глаз, одетая слегка неряшливо. Юноша, напротив, очень худой, высокий, с костистыми запястьями, с претензией на некий шик в одежде, на голове бандана, в ухе серьга, лицо слегка одутловатое, голубые припухшие глаза смотрят остро.

– Мы записывались, вот, на четырнадцать часов. – Мать вертела в руках бумажку с какими-то цифрами, а под мышкой держала толстенную медицинскую карту. – Насчет профориентации. Нам заведующая отделением порекомендовала. И направила к вам – вот, двести тринадцатый кабинет. – Женщина продемонстрировала мне бумажку. – Он, понимаете, психологом хочет стать, как вы. Ну то есть не как вы, конечно, но… Вот мы и пришли, в смысле спросить…

– Проходите, пожалуйста, садитесь. – Я, непонятно отчего, начала чувствовать себя неловко.

– Я – нет, я, наверное, там где-нибудь посижу, он сам хотел, то есть сам с вами поговорить, без меня в смысле. Или мне совсем уйти?

– Хорошо, – согласилась я, стараясь не раздражаться. – Посидите в коридоре или идите домой, как вам удобно. А ты проходи. Как тебя зовут?

– Илья. Мне семнадцать лет, я учусь в одиннадцатом классе.

Юноша, в отличие от матери, говорил внятно, короткими законченными фразами и чуть подчеркнуто артикулировал. Мне это сразу понравилось. «Наверное, в детстве читал вслух стихи, – подумала я. – Может быть, даже в каких-нибудь конкурсах участвовал».

– Прошу вас простить мою маму за излишнюю суетливость, – сказал между тем Илья с извиняющейся улыбкой. – Кажется, это называется гиперопека, не так ли?

Я улыбнулась в ответ.

– У меня к вам два основных вопроса. – Илья уселся в кресле, высоко подняв острые колени. – И в некотором смысле они действительно связаны с профориентацией.

– Я тебя внимательно слушаю.

– Я действительно хочу стать психологом.

«Сейчас расскажет мне, что его приятели и приятельницы приходят к нему со своими проблемами и он их выслушивает и дает советы, которые им очень помогают», – загадала я, хотя обычно такое мне говорят девочки-подростки. Ну а чем, в конце концов, современные феминизированные юноши хуже?

– Я слушал ваши лекции и читал разные материалы, – сообщил между тем Илья. – И там в двух разных местах вы сказали, что образование психолога вы видите только как второе высшее.

– Только если речь идет о психологе-практике, – уточнила я.

– Да, я помню, – кивнул Илья. – Вы говорили, что если хочешь заниматься психологией как наукой, то можно и даже лучше идти сразу после школы. Но я не хочу заниматься наукой, я хочу быть именно практиком. И поэтому хотел бы уточнить вашу позицию и правильно вас понять.

– Понимаешь, люди с самого начала истории нашего вида работают с помощью орудий. Ну, там, топор, зубило, плуг, синхрофазотрон. Чем совершеннее орудие, тем выше эффективность работы. Сравни хотя бы, что и с какой точностью можно сделать каменным и стальным топором. Психолог работает своей психикой, личностью. Психика – это то же орудие, и оно оттачивалось в результате филогенеза, развития нашего вида. Об этом, если захочешь, можешь потом подробнее почитать у Выготского. Онтогенез, индивидуальное развитие, есть краткое повторение филогенеза. То есть психика, личность в норме тоже развиваются – чем дальше, тем больше. Развиваются они, конечно, не просто так, сами по себе, а во взаимодействии со средой, с жизнью во всем ее многообразии. И вот представь: человек просидел одиннадцать лет за школьной партой, а потом сразу, без перерыва, – еще четыре или шесть лет в университетской аудитории. И там и там он просто ел те знания, которые ему давали. Допустим, все, что дали, узнал, и всему, что дали, научился. Готов, как я уже говорила, к исследовательской работе, ибо вооружен потребным количеством знаний и методик. Но вот в плане личности на выходе у нас кто? Чем он будет работать, если пойдет в практику, не к исследовательским объектам, а к живым людям? Методиками, которым его обучили? А велика ли будет ценность этой работы?

– Я вас понял, – кивнул Илья. – Надо получить какое-то другое образование, потом пойти в жизнь, там поработать, пожить и пооглядываться. Накопить опыт, развить по максимуму свою личность и тогда уже учиться на психолога и потом идти в практику. Так?

– Приблизительно так.

– Но это же пройдет очень-очень много лет! – Мне показалось, что в глазах Ильи мелькнуло отчаяние.

– А куда торопиться-то? – удивилась я. – Ты же эти годы, пока личность-топор формируешь-затачиваешь, не в тюрьме сидишь, а учишься, работаешь, дружишь, влюбляешься, путешествуешь – одним словом, живешь на полную катушку.

– Это, конечно, да. – Илья качнул головой, и я поняла, что отнюдь его не убедила. – Но все равно слишком долго.

Он задумался. Я его не торопила.

– А скажите, вот это вот первое, непонятно какое высшее образование – оно обязательно? Нельзя ли просто сколько-то где-нибудь поработать? Это ведь тоже опыт и заточка топора? И даже в каком-то смысле лучше и эффективнее, чем в каком-нибудь институте штаны протирать.

– Конечно, можно! – воскликнула я. – Просто обычно современные семьи это даже и не рассматривают. Как?! Чадо закончит школу и никуда не будет поступать?! А ты рассматриваешь такой вариант?

– Да! – твердо сказал Илья. – Я рассматриваю.

– Ну тогда никаких проблем. – Я задумалась о привлекательных для 17-летнего юноши вариантах. – Можно для начала, например, рабочим в какую-нибудь экспедицию съездить. Или вагоны поразгружать. Или в бар устроиться… Везде будет еще какой жизненный опыт! И везде разный.

– Боюсь, что это все мне не подойдет, – с извиняющейся улыбкой сказал Илья, опять на некоторое время задумался, а потом продолжил: – А ведь я потом хотел бы с детьми и подростками работать. Что, если бы я пошел, допустим, нянем в детский садик? Или в школу, на какую-нибудь должность техническую, где образование не нужно? Или вот еще можно в больнице уборщиком или сиделкой – для мужчин? Есть же такие, которые женщин стесняются, я знаю…

Я так удивилась, что не сразу нашла слова. Илья понурился.

– Вы думаете, это все совсем не… не круто, да?

– Да это так круто, что я просто офигела! – честно призналась я.

Лицо юноши просветлело.

– Правда?! Вы не лукавите?

– Зуб даю, гадом буду, – поклялась я дворовой клятвой времен своего детства.

– Отлично! Это решено! Тогда переходим к моему второму вопросу, – бодро сказал Илья. – Он тоже серьезный. Вот я собрался быть психологом. Я много по этой теме читаю в интернете и с ровесниками разговариваю. И получается, что у меня большая проблема в том, что у меня нет проблем.

– Как это?! – воистину, Илья не переставал меня удивлять.

– Со мной никогда не происходило ничего из того, о чем я читаю и о чем мне рассказывают. У меня нет психологических травм. Меня никогда не заставляли учиться. Если я говорю со старшими или с друзьями, то они обычно понимают, что я хочу сказать, или я просто плохо объяснил. Меня никто никогда не травил и не буллил, даже когда были для того поводы. Ко мне никогда не придирались учителя: если не выучил или не сделал, так и получил двойку или незачет, и никак иначе. Я дрался только в раннем детстве и, по воспоминаниям, всегда сам был виноват или даже лез первым. В прошлом году меня бросила девушка, но я ее более чем понимаю, в сложившихся обстоятельствах я бы на ее месте, наверное, и сам себя бросил. Мои родители иногда излишне опекают меня, да вы и сами видели, но я прекрасно понимаю, почему они так делают, и мне ничего не надо по этому поводу объяснять. Моя проблема, если сформулировать коротко: как же я потом смогу работать с тем, с чем сам никогда в жизни не встречался?

– Ну вот это ты загнул… – подумав, сказала я. – По-твоему, получается, что если у человека никогда горло не болело, так он и ангину лечить не сможет? А если психолог всю жизнь счастливо прожил с одной женой, так ему нельзя практиковать в теме семейных конфликтов и разводов?

– Логично, – кивнул Илья, однако, становясь все более невнятным, продолжал гнуть свое: – Но я же никогда не смогу почувствовать то, что чувствуют они, вот это вот… эмоционально, эмпатия, все такое…

– Ну вот совершенно необязательно чувствовать то же, что больной острым аппендицитом, чтобы его (аппендицит) успешно вырезать, – проворчала я. – Наоборот, это оказалось бы, я думаю, существенным препятствием.

После мы еще некоторое время попрепирались, но в конце концов я, кажется, убедила Илью, что для успешной карьеры подросткового психолога вовсе не обязательно проживать все собственное детство непонятой жертвой и уходить из него с мешком психологических травм. В оставшееся время я рассказала ему некоторое количество смешных и трогательных баек из своей практики, которые ему вроде бы очень понравились, и мы расстались, совершенно довольные друг другом. Мать Ильи в кабинете больше не проявилась, о чем я, разумеется, ни секунды не жалела.

Однако спустя пару недель я встретила ее еще раз.

Я приглашала в кабинет из коридора очередных посетителей, женщину с кудрявым мальчиком лет десяти, когда мать Ильи буквально метнулась между нами.

– Я на минутку! Простите!

– Мы, вообще-то, по времени и по записи, – недовольно проворчала женщина.

– Я буквально на одну минуту!

В предбаннике она прикрыла дверь и обведенные темными кругами глаза.

– Спасибо вам. Я не знаю, о чем вы там еще говорили, но он весь вечер смеялся, пересказывал ваши истории, и сейчас такой бодрый, накачал каких-то книг, читает их – там Выготский и еще какой-то Брон… Бренфен… Бернбренн…

– Ури Бронфенбреннер, теория экологических систем в развитии ребенка, – машинально сообщила я, отчего-то чувствуя нарастающую тревогу.

– Точно! Вот именно он! – обрадовалась мать. – Спасибо! Главное, у него ведь и анализы улучшились, мы позавчера сдавали, и врач сказал: о-о-о-очень хорошо! Просто превосходно! А такого давно уже не было. И он тоже сказал: главное – это психологическое состояние!

– Какие анализы? Почему – анализы? – тупо спросила я.

– А он вам не сказал? – Мать открыла глаза и посмотрела прямо на меня, мы стояли в тесном предбаннике и были одного роста. – У Илюши онкология. С девяти лет. Было уже три рецидива. Последний совсем недавно. Но он все время учится… и даже ни на класс не отстал… Спасибо.

Она поудобнее перехватила все ту же толстенную карточку и быстро ушла.

⁂

Мать кудрявого мальчика подробно рассказывала мне, как ее одаренного сына не понимают одноклассники и учительница не обращает внимание на его душевную тонкость. Мальчик согласно кивал.

Я сохраняла на лице умеренно заинтересованную маску и думала об Илье. Перебирала наш разговор, видела множество собственных неловкостей, ни одну из которых он не дал мне словить. Почему же он не сказал? Тогда бы я… Тогда бы я – что? Всю дорогу жалела его, думала бы половину времени только о его раке и гадала, сколько ему осталось.

Правильно сделал, что не сказал. Это было психологически безукоризненно, единственная возможность для него получить ответы на свои вопросы. Поспорить. Услышать смешные и дурацкие байки. Юноша без всяких проблем. Слишком много лет для заточки личности… Могу ли я поработать сиделкой для мужчин, я знаю, что есть те, которые женщин стесняются… Последний рецидив совсем недавно…

– И он тогда взял и уронил его пенал на пол, все рассыпалось, а учительница даже внимания не обратила, потому что она вообще не следит за происходящим в классе, а потом дети получают психологические травмы…

Мальчик кивает.

– Простите, пожалуйста, – вскакиваю я. – Я совсем забыла, что главврач просила меня занести ей бумажку. Я вернусь буквально через минуту.

Женщина с удивлением смотрит мне вслед. Мои руки пусты, никакой бумажки в них нет.

Мать Ильи должна быть где-то здесь, она явно пришла за какими-то медицинскими документами. Нахожу ее на первом этаже.

– Передайте Илье: если он выживет и поступит на психфак, пусть сразу приходит ко мне на стажировку, у меня есть очень интересная тема для его курсовой. Я сама давно хотела это исследовать, но мне нужна помощь. Так и передайте.

– Я… я передам.

Возвращаюсь наверх. Еще раз извиняюсь.

– Ничего страшного, – вежливо машет рукой женщина. – Значит, мы говорили о том, как современная школа наносит детям психологические травмы…