Я проснулся от стука. Кто-то долбил в дверь моей спальни. Настойчиво так, нагло.

Ту-дух… Ту-дух.

Я поднял голову и прислушался. Звук шёл будто изнутри. Может, соседи? Родители?

Случилось что?

Ту-дух… Ту-дух…

Хотел встать – и не смог. Казалось, кто-то обмотал вокруг моей шеи ватное одеяло. А угол одеяла засунул в рот.

Да что вообще происходит?

Ту-дух… Ту-дух…

И вдруг я понял.

Это были не соседи. И не родители.

Это стучало моё сердце. Тяжело, через силу.

Так, только без паники. Что положено делать в таких случаях?

Сердце продолжало грохотать, мысли путались. Я дышал открытым ртом, как выброшенная на песок рыба. Рыба… А у неё во рту ключ.

Точно! Ключ, тьфу, кислород!

Вот я дубина!

Просто мне нужен дополнительный кислород. Вон и концентратор в углу. Надо только до него добраться. Но как? Если я даже пошевелиться не могу.

Телефон!

А, чёрт, оставил вчера на столе! Рядом нет.

Я представил, как начинаю задыхаться. Как ловлю ртом воздух. Как пытаюсь закричать. Но никто не слышит. Это вам не больница, где в сестринской все показатели на большом мониторе. А пациенту можно просто нажать красную кнопку тревоги…

Тук-тук,

Тук-тук,

Кто там?

Сердце.

Заходи,

Проходи,

Постучим

Вместе…

Что это у меня в голове? Неужели те стихи? От недостатка кислорода, видимо.

Разыгралось сердце,

Рассмеялось.

За воротами на воле

Разгулялось.

Я свесился с кровати вниз головой. Единственное, на что был сейчас способен. А в голове продолжали пульсировать слова:

Тук-тук

Тук-тук,

Кто там?

Беда.

Не пущу.

Закроюсь.

На засов.

Навсегда.

Тук-тук. Тук-тук.

Не пускаешь?

Ха!

Что-то кольнуло в груди.

Сердце с бедою повстречалось.

Сердце с бедою обвенчалось.

Тук-тук.

Тук.

…Тишина.

Глу-ха.

Навсегда.

Скрипнула дверь.

– Леон, что случилось? Я услышала какой-то стук…

Мама включила настольную лампу, увидела меня, висящего вниз головой с открытым ртом, и тихонько вскрикнула:

– Кислород!

Она подкатила синий чемоданчик на колесах, ловко вставила шланг и быстро надела мне на голову канюли.

Уф…

– Дыши… просто дыши… сейчас всё будет хорошо. Где датчик?

Я не мог говорить. Я просто вдыхал и выдыхал. И только это имело значение.

Люди даже не представляют, каким сладким может быть кислород!

Я дышал, казалось, всем телом. И чувствовал, что с каждым глотком в голове всё больше проясняется. Уходит шум. Утихает страх.

Вдох – выдох… Вдох – выдох…

Мама поставила датчик мне на ногу. Обычная синяя ленточка на липучке, а к ней приделан маленький аппаратик. Он передаёт данные в приложение на телефоне. Вот и всё.

– Вот и всё… Вот и всё… – Мама гладила меня по руке.

Утром мы поехали к доктору Картошке. Рентген, УЗИ сердца, кровь, анализы.

Я во всём этом не участвовал. Будто не меня кололи шприцем, надевали датчики, мазали гелем и просвечивали лучами. В голове крутились строчки, пришедшие ночью:

Сердце с бедою повстречалось.

Сердце с бедою обвенчалось.

Больше ничего во мне не было. Ни одной мысли. Как будто всё забрала, высосала эта сердечная ночь. Тупая боль в груди никак не отпускала. Каждый шаг давался с трудом, несмотря на баллон с кислородом, который я таскал за собой. Только вчера я читал про этого героя, Ника. И всё было так классно. И мысли были светлые. А сегодня… Снова палата с грязными окнами, врачи в белых халатах, шприцы и мониторы.

Вдруг я понял: хочу написать Софии.

Но что я мог бы сейчас написать? Жаловаться не хотелось. Она и не с таким, наверное, сталкивалась.

И я написал Логану.

«Обычное дело, – ответил он, – у меня раньше так часто бывало. Ночь не поспишь, кислородик, все дела. А ты как хотел? Болезнь не дремлет. Мы-то думаем: оглушили её таблеточками, залили растворчиком. А нет! Сидит она в нас и продолжает делать своё грязное дело».

И тут я впервые решился:

«А что дальше?»

«В смысле?» – не понял он.

«Ну, что будет с нами потом? С тобой и со мной? Обычные люди, даже инвалиды, универы оканчивают, по миру ездят, книжки пишут. А мы?»

Логан ответил моментально:

«А ничего не будет. Вот так и будешь висеть каждый день на кислородике. Или ещё на какой фигне. Ездить в больничку. Кровь свою порченую сдавать. Улыбаться ещё при этом, мол, спаси-ибо за вашу работу, дорогие доктора. Жа-аль, что не можете меня вылечить. Уроды, блин».

Я отбросил телефон.

А когда включил уже вечером, увидел сообщение от Софии.

«У тебя всё хорошо? Пропал куда-то и не пишешь».

«Всё в порядке», – соврал я.

От меня к концентратору тянулся шланг. И датчик, как браслет заключённого, плотно обхватывал ногу.

«Ой, а у меня новость! Выставка открылась!»

Я даже привстал.

«Правда? Твоя выставка? Поздравляю! Это так круто!»

«Самой не верится! Так долго её ждала! В Райтхалле. Если будешь рядом, заходи посмотреть. Я сама не смогу, к сожалению».

«Как не сможешь? Почему??»

«Мне пока нельзя в людные места. Опасно».

Я хлопнул себя по лбу. Она же на иммунодепрессантах. Вот я тупица, не сообразил.

«Конечно! Я поеду и всё тебе расскажу. И сфоткаю. Наверняка там куча народа!»

Куда? Куда я собрался? Что я несу вообще? Но пальцы перестали мне подчиняться.

«Ой, правда? И фотки? Я буду очень ждать! Умираю хочу посмотреть, что там и как. Есть ли люди и вообще».

«Ещё бы! Да вот прям завтра и поеду!»

«Правда? Здо́рово, тогда доброй ночи, буду ждать! Золотистых снов».

Она всегда желала мне чего-то необычного на ночь. То «сиреневых снов», то «волшебных». А сегодня вот – «золотистых». С ума сойти.

Я выключил телефон и уставился в пустоту.

Это что? Я только что пообещал съездить на выставку? Завтра?