Я сидел и смотрел, как ползёт секундная стрелка. И слушал сердце: ба-бах, ба-бах. От волнения или от бега оно билось не в груди, а выше. В голове, что ли?

Моё сердце.

Я всегда его чувствовал. Точнее, не думал о нём, пока был маленьким. Но, когда появились симптомы болезни, стал ощущать его постоянно. Оно напоминало о себе по-разному: болью, покалыванием, сжатием.

Иногда я даже сочинял что-то типа стихов:

Тук-тук,

Тук-тук,

Кто там?

Сердце.

Заходи,

Проходи,

Постучим

Вместе…

Дальше не складывалось.

У Софии вот другая история. Я думал, каково это: жить со знанием, что в тебе бьётся сердце чужого человека? Ведь он, этот чужой, тоже когда-то был живым? Ел, смеялся, ездил в троллейбусе, ждал встречи с кем-то. И сердце так же стучало, как у меня. А потом раз – и человека не стало. Как дома после пожара, например. Но сердце нашло себе новый дом. В Софии.

Если дела пойдут совсем плохо, мне тоже придётся делать трансплантацию. Только не сердца, а лёгких. И тогда чьи-то чужие лёгкие найдут новый дом – меня.

Но лёгкие это совсем не романтично. А вот сердце… Интересно, передаёт ли оно чувства прошлого хозяина? Ну или, не знаю, способности. Вдруг София стала по-французски разговаривать? Или, может, примеры миллионные в уме решать?

Но спросить её я не мог. На часах было уже двадцать минут первого, а я всё ещё сидел в ротонде. Танцор собрал вещи, переоделся в мятые штаны и ушёл. Состряпал обычное такое лицо, будто это не он полчаса кружился в юбке. А вдруг у него тоже пересаженное сердце и оно ему приказало: надевай юбку и танцуй!

Голова, ты о чём вообще думаешь?.. Да обо всём, лишь бы не о главном: София не пришла. И не придёт. Я это теперь точно знаю.

Снаружи накрапывал дождь. Казалось, что тучи сгустились прямо над ротондой.

Есть ли смысл ждать дальше? Я встал и зашагал по кругу. Потом снова сел и достал телефон. Мои сообщения по-прежнему висели непрочитанными.

Взгляд упал на сегодняшнее число.

Сердце подскочило, словно баскетбольный мяч, и затрепыхалось в горле.

Восемнадцатое мая.

Восемнадцатое.

Мая.

Я выпрямился и посмотрел на небо. Серый скучный цвет. Как та одежда, в которую переоделся чёрный танцор.

Я снова перевёл взгляд на дату.

День, когда ушёл Ш-Н.

Мама говорила, что это день памяти. Но почему именно сегодня, если человека помнишь всегда? Скорее это день, который разделил мою жизнь на «до» и «после». До восемнадцатого мая я был не один.

Я вцепился в телефон обеими руками и смотрел на дату.

Ш-Н был классным. А ещё… За то время, что я провёл в больнице, он стал мне настоящим другом. Приходил, разговаривал, подбадривал. При этом не жалел, нет. Говорил, что всё обязательно будет хорошо. И я ему верил.

Он был единственным, кому я верил. Ещё он говорил, что я и болезнь не одно и то же. Что я продолжаю жить и смогу найти что-то любимое, кроме футбола. «Плавание, например», – предложил я. И он обрадовался. Ответил, что с плаванием у меня обязательно всё получится. И ведь получилось! Я пошёл в бассейн и поплыл на второй день.

Он относился ко мне не как к больному, которого нужно кормить с ложечки, пичкать лекарствами и утешать. Я не хотел быть таким. Я хотел быть как все. И если уж не футбол, так плавание. Или скалолазание. Или… не знаю что. Когда он узнал, что я играю на гитаре, сказал: «Ого!» И посмотрел с уважением. Я это «Ого!» запомнил. Это было такое «Ого!» – о-го-го какое «Ого!».

А потом Ш-Н не стало. Я тогда ещё даже не выписался. Помню, как он говорил, что это пустяковая операция. Надо просто подождать, и через неделю он вернётся.

Но не вернулся. Совсем. Никогда.

Мама случайно увидела некролог в интернете. Пара строчек о том, где Ш-Н работал, что сделал. И фотография. На ней он был чужим. Не моим Ш-Н.

И всё.

Тогда я впервые подумал, что это не я неправильный. Это вокруг всё как-то неправильно устроено. Потому что если б правильно, то он бы жил. Так ведь? А он – нет.

А ещё я остался один. Тогда-то и нашёл Логана.

Логан! Надо ему написать.

Стрелки поднялись наверх. Я вышел из ротонды и, еле передвигая ногами, побрёл к станции метро. Дождь лил всё сильнее, но я не замечал его. Сердце всё ещё билось в горле.

Я доковылял до станции, спустился на лифте под землю и повалился на первую попавшуюся скамейку. Руки с жадностью нащупали твёрдую поверхность – холодное железо.

Так, Логан.

Я вытащил смартфон и написал:

«Хей, братан. Как дела?»

На самом деле меня совсем не интересовало, как у него дела. Просто я хотел кому-то рассказать, что София не пришла и не отвечает на сообщения. И что сегодня день памяти Ш-Н.

Логан ответил почти сразу.

Мы начали перекидываться сообщениями, и я всё ему вывалил.

«Слушай, брат, ну-у… а чего ты хотел?»

Я впился глазами в экран. Ну всё. Сейчас он мне скажет то, что я и так знаю. Но боюсь признавать.

«Канеш, после ТС сердца живут лет десять. Но таки живут. А если повезёт, то и дольше. Кучу лекарств принимают. Не сахар, но какая-никакая жизнь. А у нас с тобой, брат, другое дело. Мы – ошибки. Ошибки природы, если хочешь. Наш код вышел плохо. Кривой чувак его писал. Может, поиздеваться решил. Так что не жди ничего, никаких милостей от жизни. Ошибку в коде не исправить, брат. И она это поняла, Синдерелла твоя. Потому и не пришла».

Я прочитал это сообщение раз десять, наверное. Поезда приходили и уходили, люди запрыгивали в них и уезжали. А я сидел и перечитывал. Сердце билось в голове. В ушах, в глазах, во рту.

Ошибка… У меня ошибка в коде. Я сам – ошибка.