Только в этот момент начала появляться левая критика праздности, – критика, связанная с метафорикой «общества спектакля»[237], «общества потребления»[238], «общества универмага»[239]. Потребительская праздность критиковалась как худшая форма закабаления из известных, так как она основана не на принуждении, а на манипуляциях желаниями. Праздное потребление на самом деле не является ни подлинно праздным, ни свободным – это конвейерная утилизация «свободного» времени, происходящая в той же логике капиталистического производства, что и собственно труд: различение между рабочим временем и временем отдыха – иллюзия капитализма. С политической точки зрения праздное потребление – это способ производить эффект мнимого изобилия западных обществ, которые на самом деле вовсе не являются обществами изобилия. Речь уже не идет даже о товарном фетишизме: никакого товара на самом деле больше нет, товаром является само свободное время, а не то, что приобретается в процессе его утилизации: будь то покупка или туристическая поездка. Строго говоря, безразмерный средний класс, проводя время в торговых центрах и на курортах, платит деньги за то, за что деньги должны платить ему: ценностью обладает его свободное время само по себе, а не то, на что он его тратит.
Пока левые атаковали коррумпированность капиталистической праздности, либералы все еще пытались совместить праздность с трудовой этикой капитализма. Только в 1988 году Джон Ролз признал, что его список первичных благ либерализма из пяти пунктов (негативные права «первого поколения», свобода передвижения и выбора профессии, полномочия управляющего класса, доход и благосостояние, социальные предпосылки самоуважения личности) может быть дополнен: «двадцать четыре часа суток за вычетом стандартного рабочего дня можно было бы включить в этот перечень как досуг»[240]. Однако Ролз, согласившись, что право на досуг все же является одним из базовых прав человека, был не готов заходить слишком далеко: «тот, кто целыми днями занимается серфингом на Малибу, должен изыскивать пути собственного обеспечения, ибо он не имеет права рассчитывать на общественные фонды»[241].
Признание права на досуг со стороны Ролза опоздало лет на тридцать. Вскоре после Второй мировой войны проект welfare state стал моделью, на которую, так или иначе, ориентировались все западные государства. В 1964 году конгресс США утвердил предложенную президентом Кеннеди программу Food Stamps, она копировала и развивала программу Food Stamps рузвельтовских времен: праздных, то есть не имеющих ни досуга, ни труда, стали регулярно снабжать дешевой едой. К 1988 году праздность уже не нуждалась в признании; единственное, в чем она нуждалась, – это деньги. Спустя всего три года после публикации статьи Ролза бельгийский экономист Филипп Ван Парийс в статье «Почему серферы должны быть накормлены…»[242] впервые сформулировал концепцию безусловного базового дохода. Речь шла именно о том, чего так хотел избежать Ролз: о финансовом обеспечении серферов Малибу, а не тех, кто стоит в очереди на бирже труда, о регулярных денежных выплатах всем, вне зависимости от статуса занятости в прошлом или в будущем.
Ван Парийс среди прочих аргументов использовал лазейку, которую создал сам Ролз. Досуг (leisure) в качестве одного из первичных благ разрушил непротиворечивую схему отношений между другими первичными благами. Если досуг тоже является базовым благом, а целью перераспределения доходов богатых в пользу бедных признается максимизация благ, то, значит, и досуг может быть максимизирован за счет такого перераспределения. Введенный Ролзом в 60-х годах XX века принцип минимально необходимого обеспечения (наименее одаренные и невезучие должны в либеральном обществе получать не меньше благ, чем в любой другой общественной и экономической системе) оказался не готов к столкновению с концептом досуга, легитимность которого Ролз признал почти 30 лет спустя. В цивилизации ББД досуг окончательно слился с праздностью – впервые в новейшей истории времени.
Все эпистемические предпосылки для появления концепции безусловного базового дохода были созданы еще 100 лет назад, в том числе современная денежная теория и неокейнсианство. В подобных радикальных мерах не было необходимости, поскольку казалось, что у проблем капитализма уже есть решение. Модель Солоу добавила в гомеостаз из труда и капитала волшебный ингредиент – технический прогресс. Экономический рост стал как будто бы неограниченным, а будущее – потенциально безоблачным. ББД появился именно в тот момент, когда выяснилось, что технический прогресс совершенно не обязательно приводит к росту[243], но все равно продолжает уничтожать рабочие места.
Приватизация и финансиализация сферы общественных услуг, здравоохранения, транспорта, глобальная релокация промышленности создают «избыточное население»[244], пишет Саския Сассен. Это лишние люди XXI века: операторы туристических агентств, рабочие промышленных предприятий «ржавого пояса» США, сотрудники кол-центров больниц и так далее. Их труд не нужен, но они продолжают занимать свое место в экономическом строю. Пособия по безработице, центры переобучения и государственные программы предполагают, что свободное время потерявших работу снова будет поделено на время труда и время досуга. Но лишних людей в какой-то момент стало слишком много. Их сложно учесть, сложно организовать для них дифференцированные выплаты по незанятости. Невозможно предоставить им всем право на праздность в физическом пространстве.
В 2016 году число подключений к платформам для онлайн-игр впервые превысило 5 млрд, а среднее количество часов, проводимое одним пользователем за онлайн-играми, впервые превысило шесть часов в неделю, то есть фактически один рабочий день. В виртуальном мире население планеты стало сплавляться в единое сообщество глобальной праздности, синхронизируя миллиарды индивидуальных темпоральностей уже не через такие институты, как расписания транспорта, программы телетрансляций и т. д., а через совместные трансграничные праздные практики. В том же году впервые в некоторых европейских странах были проведены эксперименты по внедрению ББД.
Казалось, что его появление способно решить все проблемы – от перенаселенности и нехватки пространств для праздности до радикального упрощения социальной политики. ББД даже указал на выход из тупика, в котором оказался капитализм. Если бурный рост – это историческое событие[245], а не гарантированное свойство экономической системы, то прогресс может как стимулировать, так и подавлять его. И капитализму тогда скоро будет некуда расти. Благодаря ББД запертый в масштабах разведанной и исчисленной планеты капитализм получил очередной шанс, если он согласен притвориться социализмом. Гарантированный за счет ББД спрос даст очень медленный, но устойчивый экономический рост. Умело управляя издержками, к этим темпам можно приспособиться.
Есть и другие ресурсы для роста. В этом поколении с ББД повезло только «золотому миллиарду», но в пределе речь идет о системе, которая может и должна стать планетарной, тем более что досуг-то уже стал планетарным. ББД – повод задуматься о передаче эмиссии в надгосударственный мировой институт. Невозможно поддерживать равновесие, когда спрос на деньги удовлетворяют 200 с лишним монополистов, лучше свести дело к одному или нескольким центрам, координирующим свои усилия. Или по-другому. Если единицы ББД выпускает один планетарный эмиссионный центр, а государства, участвующие в системе, конвертируют токены ББД в свои валюты по рыночному курсу, то одних только деривативов можно придумать с десяток. Да, это не галактические перспективы. Но если поднажать еще немного, такой капитализм, возможно, станет устойчивым?