Государственное регулирование времени и семантика «праздности и досуга» возникают примерно в одно и то же время, в конце XV века. Французское слово leisir (разрешенный), восходящее к латинскому licere (дозволенный, одобренный), начинает использоваться в смысле свободы от необходимости быть чем-либо занятым во французском и английском языках (в форме leisure)[216]. Тогда же английское прилагательное idel (пустой, ничего не стоящий, бесполезный), имеющее корни в древнеанглийском и древнегерманском, образует существительное idler – «бездельник». Для создания характеристики праздного индивида было взято прилагательное, означающее отсутствие всякой ценности у его существования, а для характеристики свободного времени, которое индивид имеет право использовать по своему усмотрению, вне каких бы то ни было внешних обязательств, – слово, восходящее к тому же латинскому корню, что и, например, слово лицензия. Праздность с XVI века становится синонимом отсутствия общественной ценности времяпровождения, досуг – деривативом от разрешения быть ничем не занятым.

7 октября 1531 года император Карл V принял первый в континентальной Европе закон против бродяг и безработной черни, которые «наносят огромный ущерб общему благу»[217]. К числу праздношатающихся были причислены лица, которых сегодня мы бы назвали представителями свободных профессий, самозанятыми и фрилансерами: «коробейники, сапожники, медники, бочары, шарлатаны, продавцы спичек и крысиного яда, мазей и тому подобных вещей, которые ничего не делают, но бродят по стране, как жулики, головорезы, воры и злоумышленники»[218]. Годом ранее похожий, но чуть более гуманный закон был принят в Англии: Генрих VIII разрешил бродяжничать и побираться, но лишь пожилым и увечным, – лица трудоспособного возраста, пойманные за этими занятиями, наказывались бичеванием. В 1536 году закон был уточнен: за рецидив виновному отрезали часть уха. С пострадавшими от этого закона в «Принце и нищем» Марка Твена встретился юный король Эдуард VI: «Названные встали и, стащив с себя лохмотья, обнажили спины, исполосованные старыми, зажившими рубцами от плетей; один откинул волосы и показал место, где было когда-то левое ухо; другой показал клеймо на плече – букву V – и изувеченное ухо…»[219]

Карл Маркс в третьей части 24-й главы «Капитала» связал появление бродяг на дорогах Европы и войну, которую развязали против праздности европейские монархи, с процессом первоначального накопления капитала в XVI веке: «Отцы теперешнего рабочего класса были прежде всего подвергнуты наказанию за то, что их превратили в бродяг и пауперов. Законодательство рассматривало их как „добровольных“ преступников, исходя из того предположения, что при желании они могли бы продолжать трудиться при старых, уже не существующих условиях»[220]. Пьер Бурдьё, следуя за Эйзенштадтом и Вебером, указывает на политические последствия монополизации праздности и свободного времени правящими классами: чтобы в городе появились нотабли, занятые общим благом, нужно, чтобы у нотаблей было легальное свободное время для этих занятий[221], то есть досуг.

Мобилизация праздности низов позволила европейским королевским дворам оперировать в особом темпоральном режиме, где время не разделено на свободное и рабочее. Культура придворного театра, праздников, фейерверков и званых ужинов развивалась не как культура досуга придворных и короля, не как культура их отдыха, а как культура различных форм их непрерывной занятости. Между королем в совете и королем на балу были лишь церемониальные различия, сегодня мы бы сказали, что и совет, и бал – это рабочее время короля, который в этом смысле больше похож на фрилансера, работающего на дому 24 часа в сутки, чем на менеджера-трудоголика, «живущего» в офисе. Норберт Элиас отмечает, что досуг (балы, встречи в салонах и т. д.) воспринимался дамами света как их рабочее время, обязанность, женщины высшего света были образованны не хуже, а часто лучше, чем мужчины[222].

Отсутствие разрыва между работой и досугом в жизни суверена и его двора – говоря шире, аристократии – становится более чем очевидным при чтении, например, текста «Реляции…» российского Сената от 1 ноября 1721 года о вечном мире с Швецией, которая сообщает об учреждении Российской империи и провозглашении Петра императором и «отцом отечества». За речью канцлера Головкина в тексте реляции следует описание молебна, посольского выхода и торжественного обеда, сопровождаемого «огненной потехой», Петр, провозглашенный император всероссийский, «сам при оной присутствовал и управлял»[223]. Не упущены даже такие мелочи, как сорта вин – токайские, и время завершения триумфального обеда – три часа пополуночи. Строго говоря, досуга в виде отдельного темпорального режима существования здесь, как и в случае с двором Людовика XIV, описанного Элиасом, нет: «деловая» и рекреационная компоненты графика двора слеплены, неотделимы друг от друга.

Война с праздностью низов была важной частью «темпорализации времени и истории»[224]. Законы о борьбе с праздношатающимися были приняты в те же годы, когда были приняты и законы о борьбе со странствующими предсказателями и проповедниками: зачастую это были одни и те же законы. Праздность стала преступлением вместе с проповедью грядущего конца света, свободное время и время истории были одновременно изъяты из ведения церковных властей новыми европейскими государствами. За два столетия они монополизировали все вновь возникшие структуры социального времени. Они устранили тех, кто злоупотреблял или незаконно ими пользовался. А лучших из тех, кто оказывал профессиональные услуги на этом рынке, инкорпорировали в свое время-пространство, где разницы между досугом и работой не было.

Праздность как практика городских низов оставалась преступлением до конца XVIII столетия. Экспроприация праздности и превращение этого темпорального режима в социально осуждаемый и преследуемый создала специфическую репрезентацию структур социального времени. По одну сторону от ограды досуг требовал денег, чтобы посидеть в трактире или посетить театр «Глобус». По другую самого различия между временем работы и свободным временем не было, и отсутствие различия подчеркивалось. Днем и ночью придворные вместе с королем движутся от Совета депеш через спектакль Мольера к ночному фейерверку. Днем и ночью в садах Версаля кипит жизнь.

Критика, ставшая открытием беспокойного XVIII столетия, немедленно воспользовалась столь оптически и эстетически выразительным неравенством. Чтобы честно отдыхать, нужно честно трудиться, но двор и монарх – праздные лентяи. Пчелиная метафора управления и домоводства, популярная[225] в России во времена Елизаветы I и Екатерины II, стала компрометирующей: при дворе живут трутни. Все это происходит на фоне перепроизводства доступности социального времени, в XVIII веке улицы городов впервые полностью освещены и «власть ночи приходит к концу»[226].

Рождение массовой легитимной праздности, не требующей денег, происходит из материалов и пространств, использованных ранее для производства неразделенной темпоральности королевского двора. В 1792 году ученая комиссия, в состав которой вошел известный французский психиатр Филипп Пинель, проверила состояние королевского зверинца в Версале на предмет возможности использования зверей в целях революционного просвещения. В заключении комиссии было сказано: «Зверинцы, которые содержат короли и князья, есть не что иное, как дорогостоящее и ненужное подражание азиатской помпе. Цель революции заключается в том, чтобы положить конец такой роскоши и праздности. Но это не значит, что должен быть положен конец и народному любопытству. Мы полагаем, что зверинец без излишеств, народно-демократический зверинец, зверинец светский и республиканский мог бы под защитой народного суверенитета принести много пользы натуральной истории, физиологии и экономике»[227][228].

Весной 1793 года звери казненного Людовика XVI переехали из Версаля в сад лекарственных растений – и то и другое – бывшая королевская собственность, – чтобы стать первым в Европе публичным зоопарком: зверинцем при Muséum national d’Histoire naturelle. Все европейские зоопарки, открывшиеся в первой половине XIX столетия – Лондонский (1829), Амстердамский (1838), Берлинский (1844), Антверпенский (1848) – были созданы по парижской модели. «Народное любопытство» из текста заключения комиссии Броньяра, Миллина и Пинеля фиксирует важнейший сдвиг в понимании того, что такое праздность. Распространив суверенитет на все «полезные» формы безделья, революция создает первые пространства публично одобряемой праздности. К 1850 году к зоопаркам добавились музеи, библиотеки, вокзалы, публичные сады и парки.