Специфика любого масштабного кризиса состоит в том, что наступает момент, когда многочисленные «объективные» и «субъективные» факторы внезапно сходятся, как в 1914 году, когда реальность кризиса была дополнена чередой чудовищных ошибок. И такое совпадение не случайно: растерянность правящих кругов, их моральная и интеллектуальная несостоятельность лучше всего проявляются именно тогда, когда нарушается рутина политической жизни. В исследованиях повседневности это называют «абсолютным событием». Оно всегда является одновременно закономерным, логично вытекающим из предшествующих процессов и с известной неизбежностью ими подготовленным и в то же время внезапным и неожиданным. Ибо мы никогда не знаем заранее про то случайное или «внешнее» по отношению к социально-экономическим процессам событие, которое запустит новую причинно-следственную цепочку, про тот камень или крик, из-за которого давно нависшая над пропастью лавина наконец покатится с горы.

Интеллектуалы и левые часто предрекают крушение реакционного порядка, но время от времени такие пророчества сбываются – часто к изумлению самих же пророков, не готовых жить и действовать в новых условиях. В левых кругах, когда сравнивают события прошлого века с нынешними и констатируют множество совпадений, принято добавлять, что на сей раз «нет Ленина». Однако на самом деле в общественно-политическом смысле Ленина «не было» и в 1914 году. Ленин и большевизм не породили русскую революцию, а были, в историческом смысле, сами порождены ею. Другое дело, что для того, чтобы сыграть свою историческую роль, они должны были уже «заранее» иметь некоторые идеи и принципы, которые оказались востребованы изменившимся временем. Однако и он, и его большевистская партия были не более чем относительно слабым левым крылом международной социал-демократии, а их деятельность была неизвестна большинству людей в России и тем более в мире. Потребовались не только война и спровоцированные ею революции, но и политический крах доминировавших течений социал-демократии, чтобы подобные радикальные силы смогли высвободиться из институциональных оков предшествующего периода, осознать собственную миссию и выйти на передний край исторического процесса.

Институциональный кризис любого социально-экономического и институционально-государственного порядка редко развивается в условиях, когда наличествует четкая политико-идеологическая альтернатива. Пожалуй, исключением можно считать движение Реформации и особенно кальвинизм в Европе XVI века, но и тут надо сделать оговорку: для того, чтобы Макс Вебер смог увидеть в протестантизме «дух капитализма», само движение должно было пройти немалую эволюцию, начав с требования дешевой церкви и экспроприации имущества монастырей, оно впитало в себя традиции коммунальной самоорганизации и сословного представительства, переосмысленного как представительство народное, а систематический грабеж феодальной и церковной собственности закрепило и оформило в идеологии неприкосновенности буржуазной частной собственности. Иными словами, не религиозная доктрина, а социально-политическая практика, опирающаяся на эту доктрину, сделала протестантизм таким, каким мы знаем его из истории.

Возвращаясь к нашему времени, мы можем констатировать, что неолиберальная система оказалась предельно успешной именно в плане подавления любых социально значимых альтернатив, последствия чего мы в полной мере можем наблюдать сегодня. Американские бунты и коммуна в Сиэтле, выглядящая как пародия на Парижскую коммуну 1871 года, свидетельствуют о том, что система, обостряя социальные противоречия, отнюдь не порождает одновременное и адекватное развитие общественного сознания, которое не только отстает от практики, но и критически нуждается в ней.

Однако, так или иначе, процесс системного разрушения уже начался. Ближайшие несколько месяцев покажут, как далеко он зайдет. И насколько острой станет объективная потребность в принятии очередного пакета социалистических мер, без которых из данной ситуации вряд ли удастся выбраться. Общество будет двигаться вперед методом проб и ошибок, что неизбежно в переломные эпохи. И значимость социального знания в данном случае состоит не столько в том, что оно позволяет заранее предрекать и направлять траекторию движения, сколько в том, чтобы, осмысляя происходящее, помогать участникам событий понемногу превращать стихийные сдвиги в осмысленные акты. Это не может произойти сразу и автоматически, независимо от того, насколько велико количество интеллектуалов и экспертов, привлекаемых к оценке текущих событий, поскольку главным фактором осмысления становится не экспертное знание, а практика. И лишь во взаимодействии с практикой наше знание приобретает реальный общественный смысл.