В России, находящейся на периферии мировой капиталистической экономики, но остающейся в центре мировой политики, системные противоречия неминуемо принимают наиболее разрушительную форму. К этому надо добавить наши специфические «домашние радости» вроде череды непоправимых ошибок правящей бюрократии и олигархии. Попытки правящих кругов запустить реформу государственных институтов, предпринятые в начале 2020 года, сами по себе свидетельствовали о нарастающей тревоге в верхах российского общества. Провозглашенное исправление Конституции, смысл и содержание которого менялись буквально по дням, было, конечно, не стратегической целью власти и даже не попыткой решения каких-то политических и управленческих вопросов, а скорее панической реакцией на растущую неопределенность будущего.

Кризис власти, таким образом, никак не был результатом эпидемии, а, напротив, предшествовал ей. Но после того, как дошло до карантинных мер, правящие круги оказались обречены на пассивное следование за событиями. Причем ход процесса определялся не только нарастанием экономических трудностей, медицинских и социальных проблем, но и логикой ранее принятых решений, от которых, несмотря на их явную неадекватность меняющейся обстановке, уже невозможно было отказаться без ущерба для репутации. А главное, пересмотр уже принятых решений автоматически ставил вопрос о замене их новыми, что сделать тоже не представлялось возможным. Различные группы, влияющие на управление страной, блокировали друг друга и не могли договориться о новой формуле власти в условиях нарастающей неопределенности. Если страх перед будущим на ранней фазе кризиса привел российские элиты к паническим метаниям, то на следующей фазе наступил паралич воли. Президент Путин самоизолировался в своей резиденции, губернаторам были предоставлены полномочия без ресурсов, правительство старалось экономить деньги, не зная, надолго ли их хватит, а администрация пыталась по инерции управлять обществом с помощью политтехнологий, хотя требовались институциональные и социальные реформы. Запутавшись в собственных импровизациях, правящие круги всю весну колебались между соблазном использовать коронавирус как повод для усиления репрессивного контроля над обществом в условиях ими же спровоцированной политической неразберихи, и предлогом, чтобы отложить на будущее решение назревших проблем, включая и «политический транзит».

Показательно, что в соседней Белоруссии, избравшей принципиально иной подход к эпидемии (демонстративное игнорирование вируса вместо введения карантинных мер), на «выходе» из эпидемиологического кризиса политическая динамика оказалась очень похожей. Очередные президентские выборы, назначенные на конец лета, сопровождались массовой протестной мобилизацией и стремительным падением рейтинга президента Александра Лукашенко.

То, что в России и Белоруссии кризис очень быстро ударил именно по системе государственных институтов, – не случайно. Несмотря на то, что в Соединенных Штатах страх перед пандемией в мае-июне сменился волной общественных протестов, переросших в бунты и погромы, вплоть до захвата восставшими контроля над некоторыми территориями и попыток создания самоуправляющихся коммун, институциональная структура американского государства оставалась относительно устойчивой и продолжала функционировать как бы параллельно обществу. Напротив, в России и Белоруссии под вопросом оказались именно институциональные основания государства.

Как и во время предыдущих глобальных кризисов, в странах полупериферии институты власти проявили куда меньшую устойчивость, чем в странах капиталистического центра. В очередной раз обнаружилось, что за внешним фасадом авторитарной власти скрывается системная слабость. Концентрация полномочий в руках автократов далеко не обязательно связана с существованием сильного государства. Скорее наоборот, институциональная слабость государства и узость социальной базы режима компенсируется сосредоточением всех прав и полномочий в едином центре, удерживающем контроль над обществом, не желающим или неспособным взаимодействовать с элитой. Отсутствие или слабость реального социального взаимодействия в «мирное» время компенсируется пропагандистскими манипуляциями и патерналистской «адресной помощью», выборочно направленной на отдельные группы населения. Залогом успеха такой политики является сочетание общественной пассивности с политико-экономической стабильностью (даже если условием стабильности оказывается отсутствие развития). Такая система управления создает на некоторое (порой довольно длительное) время иллюзию общественного договора или даже консенсуса, хотя на самом деле нет не только договора, но и гражданского общества, с которым можно было бы договариваться. Но как только равновесие оказывается нарушенным, кризисные процессы начинают необратимо нарастать, а негибкость авторитарного управления блокирует любые возможности адекватного системного реагирования на новые проблемы.

Не удивительно, что именно там, где власть казалась самой прочной и стабильной, она начинает «сыпаться». В Белоруссии триггером политического кризиса стали назначенные «еще до вируса» выборы президента, выявившие, что после 26 лет правления Александра Лукашенко победить его может любой кандидат оппозиции, независимо от идеологии и программы. В России ту же дестабилизирующую роль сыграла начатая, но «зависшая» из-за эпидемии реформа Конституции. И в том, и в другом случае источником проблем власти стали решения, принятые еще до пандемии и получившие в новых условиях совершенно иной смысл. Выборы президента Белоруссии, как и назначенное в России всенародное голосование, планировались как рутинный акт подтверждения легитимности власти, а стали возможностью для граждан выразить вотум недоверия своим правителям.

И тем не менее нет никаких оснований винить именно коронавирус. Не пандемия привела к падению цен на российскую нефть и ослабление рубля, она лишь усилила уже имеющуюся динамику. Не вирус спровоцировал конституционную реформу в России, и не он диктовал Валентине Терешковой тезисы ее речи об «обнулении» конституционных сроков правления Владимира Путина (что, в свою очередь, лишало содержательного смысла другие, ранее предложенные поправки). Рост массового недоверия к власти начался в России и Белоруссии задолго до того, как были зарегистрированы первые зараженные.