Если вопрос о том, «как жить после COVID-19», понимать буквально, то смысл его оказывается не более чем хронологическим. Все эпидемии рано или поздно заканчиваются, а причиненный ими ущерб так или иначе преодолевается. Если же ставить вопрос более содержательно – «Как будет жить и развиваться человечество после того, что оно пережило в 2020 году?» – то становится ясно, что вирус и связанные с ним испытания оказываются лишь небольшой частью проблемы, которая, будучи по сути своей социально-экономической, может быть решена лишь в политической плоскости.

Важнейшим достижением неолиберализма на протяжении 30 лет его господства стало фактическое устранение любых альтернатив на институционально-политическом уровне. «Забетонированность» политического пространства, на которую часто сетуют российские интеллектуалы, на самом деле является лишь специфическим частным случаем общемировой тенденции к устранению альтернатив существующему порядку. Британский политолог Колин Крауч описывает изменения, произошедшие в западных обществах, применяя понятие «постдемократии», когда реальные демократические практики постепенно выхолащиваются и сводятся к ритуальному повторению процедур, смысл которых порой уже и недоступен самим их участникам[191].

Напротив, в России уже с середины 1990-х годов велась систематическая работа по институциональному закреплению порядков «управляемой демократии»[192]. Принципиальное отличие России состоит в том, что здесь этот процесс осуществлялся в более грубой форме за счет подавления гражданского общества, а не управления им, как на Западе. В конечном счете, такое положение дел даже создает известные преимущества, поскольку, как отмечал еще Антонио Грамши, жесткие авторитарные структуры не предполагают существования системы «эшелонированной обороны» за пределами собственно государственной власти. Напротив, западная модель контроля, допускающая куда больший уровень автономии участников политического процесса, устроена таким образом, что даже взятие политической власти оппозицией не означает неизбежности существенных перемен в социально-экономической жизни. Эти рассуждения Грамши, характеризовавшие сложившуюся в начале ХХ века ситуацию, остаются в высшей степени актуальными и в начале нового столетия.

Партии в современной России являются организациями, монополизирующими доступ к политической деятельности. Это закрытый клуб, куда не пускают посторонних. Вполне понятно, почему за членство в этом клубе так держатся. Небольшие организации, отколовшиеся от больших партий или возникшие самостоятельно, оказываются маргиналами или спойлерами. В первом случае они, независимо от их идеологии и состава, лишены доступа к реально-значимой активности, во втором случае их просто использует президентская администрация для своих манипуляций в рамках «управляемой демократии». Правда, и демократии, и даже управляемости становится год от году меньше, но это уже побочный эффект разложения системы.

Если процесс общественно-политических перемен всерьез начнется, значение действующих партий резко снизится, хотя наивно думать, будто они просто исчезнут или потеряют свой электорат. Им придется перестраиваться и приспосабливаться к новой реальности, где уже нет ни монополии на доступ к политике, ни спущенных сверху гарантий неприкосновенности их позиций в системе.

И все же является ли российская фиктивно-формальная многопартийность отрицанием общих тенденций современного государственного развития или, скорее, их экстремальным проявлением? А если так, то куда более важным, чем вопрос об устойчивости политических форм господства, является вопрос об альтернативных сценариях развития, которые, как говорилось выше, были устранены либо маргинализированы на протяжении прошедших десятилетий. В свою очередь, эта проблема не может быть решена чисто идеологическими поисками или экспертными разработками, поскольку в реальной жизни любой политический курс опирается на определенный интерес либо остается не более чем фантазией идеологов.

Возникает парадоксальная ситуация. С одной стороны, формула «так больше нельзя» является лозунгом дня на Востоке и Западе, Севере и Юге. Бунты и протесты представляют собой не более чем симптомы социальной болезни, которая явно нуждается в лечении. Однако внятная связка нового политического курса и консолидированного социального интереса остается пока под вопросом, а потому и сама реализация перемен через политические действия оказывается затруднительной даже тогда, когда направленность этих перемен становится более или менее очевидной.

Восстановление социального государства, укрепление общественного сектора, повышение уровня оплаты труда и реиндустриализация в «старых» промышленных центрах, включая Россию, ориентация на развитие науки, модернизацию коллективной инфраструктуры и человеческого потенциала и более бережное отношение к природе вместо стремления к максимизации прибыли – все эти идеи, в совокупности описываемые западными публицистами как Green New Deal (Зеленый новый курс), явно стоят в повестке дня, но это совершенно не дает нам ответа на вопрос, где, когда и как все это будет реализовано. Необходимое и назревшее не становится реальным автоматически. Теоретически нет ничего проще, чем вспомнить, обновить и приложить к задачам сегодняшнего дня рецепты, разработанные еще Дж. М.Кейнсом и его более радикальными учениками. Но путь от теории к практике в действительности оказывается всегда куда более тернистым, чем принято думать.

Накопившееся наследие неолиберализма может быть преодолено лишь через череду общественно-политических кризисов, в ходе которых только и может сложиться, говоря словами Грамши, новый социальный блок или новый коллективный субъект, способный превратить благие пожелания в конкретную политику.

Тем не менее именно политические перемены оказываются в центре повестки, поскольку новый курс невозможен без новой власти, опирающейся на совершенно иные общественные интересы, чем те, которые отстаивает нынешняя элита. В отсутствие готовой альтернативы доминирующие элитные группы могут предпринять некоторые шаги в нужном направлении, но они не смогут последовательно реализовать сколько-нибудь состоятельный сценарий перемен, поскольку демонтаж порядка, обеспечивающего привилегированное положение этих элит, является важнейшим условием дальнейшего прогресса.

Применительно к России это означает, что сколько бы власть ни говорила о «формуле будущего» или о «прорыве» (технологическом, военно-политическом или даже духовном), в рамках олигархического капитализма социальная модернизация невозможна. А потому основные проблемы, с которыми мы столкнемся, будут вызваны не ростом смертности (во всяком случае, есть основания надеяться), а прогрессирующим экономическим кризисом и неминуемыми политическими потрясениями, вызванными нежеланием правящих кругов что-либо менять.

В условиях, когда, с одной стороны, нет ни четко оформленной и политически артикулированной альтернативы, ни исторического блока, готового реализовать эти идеи на практике, не потому, что они абстрактно верны, а потому, что они отражают его осознанные и понятные интересы, а, с другой стороны, жить по-старому все равно невозможно, вызревание альтернативы будет в политике происходить через рост левого и правого популизма, способного выполнить в первую очередь разрушительную работу по отношению к прогнившей системе.

То, что правящие элиты в рамках институционального поля смогли справиться со всеми альтернативами, электорально подавив (в случае левых) и политически ассимилировав (в случае правых) их, ведет не к стабилизации системы, а к тому, что политический кризис начинает развиваться за пределами политических институтов. Конформизм перестает быть условием успешной карьеры. Времена меняются, как и обстановка в обществе. Если больше людей начнет активно участвовать в политике, то вся политическая жизнь радикально изменится. Вовлекаясь в политику, массы действуют методом проб и ошибок, совершая зачастую не слишком осмысленные и продуктивные действия, как можно уже было видеть на примере американских бунтов мая-июня 2020 года. Но причиной такого положения дел является именно блокировка или отсутствие привычных форм институционального политического участия, через которые могла бы сработать демократия в ее классических формах.

Разумеется, можно представить себе и негативный сценарий. Правящие круги обойдутся косметическими изменениями, в очередной раз подавят, маргинализируют сторонников перемен и продолжат движение по привычной колее до тех пор, пока не столкнутся с новым, еще более масштабным кризисом. Если общество останется пассивным, то и политика объективно не будет иметь никакого смысла, кроме возможности пристроиться к кормушке. Но задача тех, кто хочет реальных перемен, состоит не в том, чтобы пристроиться к кормушке, а в том, чтобы разбить ее.

Пандемия продемонстрировала слабые стороны существующей системы. И получилось настолько наглядно и убедительно, что радикальным агитаторам просто нечего делать: их работу может выполнить любой добросовестный наблюдатель. Вирус уже убил многих, но куда большее число людей он научил пониманию социальных процессов. И когда эпидемия закончится, мы обнаружим не столько перемены в нашем образе жизни, сколько в нашем сознании.

В заключение остается лишь вспомнить еще одно высказывание величайшего эксперта по революционным кризисам, Владимира Ленина, написавшего в уже цитировавшейся выше статье «Крах II Интернационала»: «Опыт войны, как и опыт всякого великого кризиса в истории, всякого великого бедствия и всякого перелома в жизни человека, отупляет и надламывает одних, но зато просвещает и закаляет других, причем в общем и целом, в истории всего мира, число и сила этих последних оказывалась, за исключением отдельных случаев упадка и гибели того или иного государства, больше, чем первых»[193].

К счастью, до большой войны пока дело не дошло, но глобальный кризис 2020 года ставит перед нашей страной и миром проблемы не менее масштабные, чем великие кризисы прошлого. И нам не остается ничего иного, кроме как постараться соответствовать вызовам эпохи.