При столкновении с пандемией 2020 года каждая страна мира продемонстрировала специфические черты своего общественно-политического устройства и своей культуры. В этом плане «кейс» России является в высшей степени показательным, поскольку оказывается весьма выразительным примером того, как умеренно авторитарная политическая система, сталкиваясь с вызовами, которые не были запрограммированными ранее, быстро начинает терять управляемость.
В отличие от многих других стран, пандемия в России оказалась не столько медицинской, сколько идеологической проблемой, ибо поставила вопрос не только о методах пропагандистского манипулирования обществом, но и о направленности пропагандистских усилий государства. Разумеется, политизация проблемы COVID-19 происходила повсеместно, от США до Индии, от Бразилии до Белоруссии, но именно в странах, которые можно отнести к полупериферии современного капитализма, она поставила вопрос о легитимности власти и состоятельности доминировавшей идеологии. В этом плане Россия оказалась ближе к Бразилии не только по динамике развития эпидемии, но и по ее культурно-психологическим последствиям[189].
Идеологическая реакция российской власти на эпидемию характеризовалась в марте-апреле 2020 года очевидной непоследовательностью и дезориентацией, которая затем сменилась отчаянными попытками «инструментализировать» эпидемию, используя ее для решения текущих тактических вопросов, которые, однако, решить было невозможно, поскольку за этой тактикой не было никакой стратегии.
На первых порах, по официальным отчетам, больных коронавирусом COVID-19 в России было очень мало, а умерших – вообще единицы. Это вызвало неминуемые подозрения в недостоверности статистики, хотя специалисты указывали, что речь могла идти не об осознанной корректировке данных, а скорее о системной неразберихе и неспособности государственного здравоохранения оперативно наладить учет больных. В условиях, когда тестирование толком не было организовано, изрядная доля заболевших проходила как пациенты с «обычной» пневмонией. Что отчасти подтверждается резким превышением показателей по этой позиции. Например, в апреле говорилось о стремительном росте числа случаев обычной (по официальной статистике) пневмонии в Свердловской области, средняя летальность которой по региону – 15 человек в неделю. На тот момент от коронавируса в регионе официально еще не скончался никто. Журналисты подсчитали, что «с 17 марта по 13 мая 2019 года диагноз «пневмония» поставили 4471 жителю Свердловской области. С 15 марта по 13 мая 2020 года заболевших зарегистрировано 5060 человек. Рост составил 13,17 %»[190].
В мае 2020 года показатели заболеваемости стремительно взлетели вверх, выведя Россию на второе место в мире по числу заболевших (вскоре, однако, это сомнительное достижение было перекрыто показателями Бразилии). Однако при столь впечатляющих масштабах заражения относительно низкими были показатели смертности (хотя при сравнении со средними месячными показателями общей смертности данные за апрель-май 2020 года выглядели крайне тревожно). К этому добавился стремительный рост числа заразившихся и умерших от коронавируса врачей, что вывело нашу страну на первое место в мире по этому параметру. Можно подозревать, что и число умерших от COVID-19 на самом деле оказалось больше, чем нам сообщали. И тем не менее нет причин полностью игнорировать данные официальной статистики. Если в Италии большинство умерших от эпидемии были люди сильно старше 70, то в России средняя продолжительность жизни мужчин составляет 68,5 года. А покойникам никакой вирус не страшен.
Таким образом, можно считать, что в плане массовой смертности Россия сравнительно легко отделалась. Зато она в полной мере и даже с избытком испытала на себе все политические и социально-экономические удары, связанные с пандемией. И дело тут не только в относительной слабости отечественной экономики, на которую внезапно стали указывать чиновники из правительства, но и в специфике институционально-политического устройства, предопределившей неспособность власть имущих принимать решения, адекватные общественному интересу.
Прагматическое использование пандемии в рамках инструментально-политтехнологического подхода привело к целому ряду одномоментных решений, последствия которых никто не собирался даже оценивать. Сначала президент и правительство старались игнорировать вирус, а патриотические идеологи даже экспериментировали с различными версиями его позитивного присвоения. Подчеркивалось, что русскому человеку вирус не страшен, что он представляет собой небесную кару за грехи безбожного Запада или просто не может пересечь отечественную границу. На этом фоне продолжалась текущая работа по подготовке назначенного на 22 апреля всенародного одобрения поправок в Конституцию и парада 9 Мая. Оба события должны были стать вехами в идеологической и символической консолидации общества, однако уже в конце марта стало ясно, что в условиях пандемии ни одно из них состояться не может. Объявив последнюю неделю марта нерабочей, президент Путин положил начало российской версии локдауна, тактично названного самоизоляцией.
Показательно, что все решения принимались не только с запозданием, но и в такой форме (и часто в такой момент), когда на их позитивное эффективное действие рассчитывать уже не было основания. Нерабочая неделя предполагала оплату простоя работникам со стороны предприятий, которые не только не были к этому готовы, но и не имели причин выполнять указания власти. Передача полномочий по борьбе с COVID-19 губернаторам расширяла их права после того, как вся федеральная политика за два десятилетия была направлена на урезание их возможностей, но не меняла порядок финансирования и не обеспечивала региональные власти достаточными ресурсами.
Еще хуже обстояло дело с помощью экономике. Адресные выплаты были направлены, прежде всего, семьям с детьми и врачам, причем в последнем случае выделенных сумм оказалось недостаточно и средства до получателей в обещанном объеме не доходили, что немедленно породило волну протестов. Что касается более общих мер по поддержанию спроса, то они оказались минимальными. Правительственные чиновники подчеркивали недопустимость раздачи денег населению, а стимулирующие меры принимались в основном в форме кредитов и рассрочек, по которым потом предстояло расплачиваться. Ситуация с малым и средним бизнесом оказалась лишь немногим лучше.
С точки зрения российских правительственных чиновников, только страны, обладающие возможностью эмитировать глобальные резервные валюты, могли позволить себе такую щедрость (как принято писать в экономической журналистике – разбрасывать деньги с вертолетов). Сторонники современной монетарной теории (Modern Monetary Theory), напротив, доказывали, что именно возможность государства обеспечить суверенную денежную эмиссию гарантирует контроль над процессом, а масштабы инфляции растут не автоматически пропорционально количеству выпущенных дензнаков, но зависят от проводимой социально-экономической и налоговой политики.
Однако проблема российской власти состояла вовсе не в инфляции или в допустимости использования «вертолетных денег», а в необходимости одновременного удовлетворения потребностей многочисленных олигархических и аппаратных групп, столкнувшихся с нарастающими проблемами. Решение этой сложной головоломки автоматически исключало массовое перераспределение средств в пользу большинства даже через подключение печатного станка и использование «вертолетных денег», поскольку в этом случае, во-первых, возникал риск потери контроля, а во-вторых, инфляционные риски оценивались не как фактор влияния на совокупную экономическую ситуацию, а с точки зрения возможных проблем для конкретных корпораций и инвесторов.
В результате российское правительство оказалось на фоне эпидемии одним из самых «скупых» в мире. Поддержание равновесия между группами интересов внутри элиты оставалось приоритетом, и, если для этого необходимо было усилить перераспределение ресурсов «снизу вверх», рискуя даже окончательным подрывом положения отечественного среднего класса, другого выхода правительственные круги не видели.
В результате экономические меры, принимаемые властью в ходе карантина, оказались по своим последствиям куда опаснее вируса. В отличие от ряда западных стран, использующих эпидемию как повод, чтобы отказаться от некоторых неолиберальных догм или хотя бы скорректировать социальную политику, российская власть продолжала держаться прежнего курса, игнорируя не только критику, но и саму объективную реальность. Оборотной стороной такого подхода, однако, оказывается необходимость постоянно ужесточать политический контроль над населением, которое начинает понимать связь между своими экономическими трудностями и спецификой функционирования политического режима.
Если в Европе и США пытались (не всегда успешно) использовать, хоть и в ограниченных масштабах, пряник, то российское начальство не нашло в своем арсенале ничего, кроме кнута: всевозможные запреты, наказания для нарушителей карантина, угроза сажать в тюрьму на 7 лет каждого, кто несанкционированно выйдет из дома. Практическая нереализуемость подобных избыточных запретов, естественно, не могла остаться незамеченной для населения, которое большую часть запретов игнорировало, а если и соблюдало, то ровно в той мере, в какой считало для себя приемлемым. Пытаясь запугать граждан, депутаты Государственной думы, региональные и федеральные чиновники достигали обратного эффекта – они вырабатывали у населения привычку к неподчинению запретам и к самостоятельной оценке ситуации (какие запреты и в какой мере целесообразно соблюдать).
Самой большой проблемой для власти, впрочем, оказался не сам карантинный кризис и даже не его социально-экономические последствия, а несовпадение между повесткой мер против пандемии и отложенной политической повесткой, которая сформировалась еще в начале 2019 года. В первом случае требовалось усиление и ужесточение карантина (на чем настаивала столичная мэрия во главе с Сергеем Собяниным), а во втором, напротив, проведение массовых мероприятий и вовлечение людей в процесс легитимации конституционной реформы, на основе которой уже можно было выстраивать сценарии политического транзита. И хотя, казалось бы, транзит после голосования Госдумы по «поправке Терешковой» о продлении возможного президентства Владимира Путина до 2036 года оказался теперь под вопросом, сама по себе политическая повестка не изменилась. Хуже того, сценарий «вечного Путина» и сценарий «контролируемого транзита» были механически совмещены в сумму противоречащих друг другу конституционных поправок, вынесенных одним пакетом на «всенародное голосование».
В результате власти (федеральные и региональные) метались между сценариями усиления и отмены карантина вплоть до начала июня, когда выбор был наконец сделан в пользу политических приоритетов. Беда в том, что COVID-19 явно имел свою собственную «повестку», которая никак не стыковалась с повесткой государственных чиновников.
Не только в России, но и во многих других странах отмена карантинных мер проводилась почти так же спешно и непродуманно, как и их введение. В значительной мере это было продиктовано невозможностью слишком долго держать экономику «на паузе» и эмоционально-психологическими издержками локдауна. Специфика России, однако, состояла в том, что именно политические факторы вышли на первый план. И хотя, глядя на события, происходившие в других странах, можно предположить, что, даже без необходимости ускорить реализацию политической повестки, решения принимались бы сходные, пусть и не в такой спешке, у общественности сложилось твердое ощущение, что именно политические факторы предопределили резкую перемену в подходе власти.
Так или иначе, но начало июня в России, как и во всем мире, ознаменовалось резким изменением правил и смягчением, а затем и отменой карантинных мер. Москва опять шла впереди всей остальной страны. Если в апреле-мае столичная администрация задавала тон, вводя всевозможные запреты, то теперь подавала пример их быстрой отмены. Проблема состояла в том, что, синхронизируя административные подходы, регионы не могли синхронизировать динамику развития эпидемии. По распространению болезни провинция отставала от столицы примерно на две с половиной недели, а потому синхронное смягчение ограничений пришлось во многих регионах как раз на момент, когда заболеваемость еще только подходила к пику. Иными словами, пропорционально тому, как в столице ситуация понемногу улучшалась, в других регионах России она ухудшалась. Это, в свою очередь, работало на усиление общего фона массового социально-политического недовольства.
Из-за стремления российских правящих кругов любой ценой ускорить проведение голосования по конституционным поправкам выход из карантина сопровождался не только ожидаемым и неизбежным экономическим кризисом, но и обернулся кризисом политическим. Причем точно так же, как ранее вирус и локдаун сработали на синхронизацию социально-экономических процессов в масштабах огромной и весьма неоднородной страны, на сей раз демонтаж карантинной системы привел к аналогичной политико-психологической синхронизации.
Стремясь ускорить проведение голосования по поправкам «на выходе» из пандемии, власти исходили из логичного на первый взгляд предположения, что экономические и социальные проблемы будут в течение предстоящих нескольких месяцев накапливаться и усугубляться, а потому надо торопиться, пока недовольство, вызванное ими, не достигло критической массы. Чего не учли высшие российские чиновники, так это того, что их собственные действия становятся фактором углубления кризиса, что, подчиняя свои спорные решения политической логике, они одновременно политизируют недовольство, создавая для него конкретный фокус и способ реализации: возможность проголосовать против поправок в назначенный самим же Кремлем день всенародного одобрения конституционных поправок – 1 июля.
Назойливая пропаганда, запущенная политтехнологами по старым лекалам и совершенно не учитывавшая изменившейся ситуации в обществе, лишь ухудшала положение дел. Лояльность и надежность бюрократии в новых условиях была скорее демонстративной, чем искренней, борьба интересов внутри элиты обострялась, а продолжающаяся самоизоляция президента усиливала ощущение слабости власти. Единственными и естественными идеологическими союзниками Кремля в такой обстановке оказывались страх перед вирусом и агитация радикальных групп за бойкот голосования. И то и другое работало на демобилизацию протеста и на воспроизводство привычного чувства «выученного бессилия», культивировавшегося в России на протяжении двух десятилетий путинского президентства. Формулы «всё решено заранее», «всё равно итоги фальсифицируют», «от нас ничего не зависит», «власти нужна только явка, остальное они нарисуют» легли в основу кампании общественной демобилизации, которая должна была сорвать поднимающийся протест. Однако уже к 20-м числам июня опросы показывали, что число сторонников протестного голосования в разы превышает как число сторонников власти, так и число сторонников бойкота.