Кризис XVII века сравним с событиями 1914–1920 годов и с тем, что мы наблюдаем сегодня, еще и потому, что каждый раз потрясения, природные или политические, ставили под вопрос принцип свободной торговли. В конце XVII столетия Европа переходит от рыночных методов организации экономики к меркантилизму и государственному протекционизму. В 1920-е годы аналогичный переход сопровождается осознанием значимости «социального вопроса». Русская революция дала на него наиболее радикальный ответ, экспроприировав старые господствующие классы, но даже там, где капиталистический порядок выжил, он должен был радикально измениться. Другое дело, что произошло это не сразу – потребовались новый кризис 1929–1932 годов и Вторая мировая война, чтобы ведущие страны капиталистического центра признали необходимость кейнсианской экономики регулирования и социального государства. Таким образом, и в XVII, и в ХХ веках нужен был целый исторический период, порядка 40–50 лет, для того, чтобы кризис сделал свою работу – разрушительную и созидательную.

Стабилизировать капитализм удалось лишь к началу 1950-х годов за счет масштабных социальных реформ, отменой которых, собственно, и занимались неолиберальные правительства начиная с 1980-х годов по настоящий момент. Меры по демонтажу социальных завоеваний ХХ века оказались, несмотря на массовое сопротивление, в целом «успешными», благодаря чему мы и попали в ситуацию, во многом похожую на ту, что имела место сто с лишним лет назад.

Масштабы экономического кризиса XXI века, наступившего после Великой пандемии, оценить пока невозможно, поскольку на момент написания статьи обвал не только не завершился, но, скорее всего, не достиг и низшей точки. Большинство экономик мира потеряли в 2020 году от 10 до 20 % своего ВВП, однако это не исчерпывает структурных последствий кризиса. Наряду с краткосрочным негативным эффектом карантинных мер надо учитывать их долгосрочные последствия: меняющуюся структуру спроса, уход с рынка большого количества компаний, а также потребность в локализации производства там, где раньше делали ставку на импорт.

Как и в ходе предыдущих кризисов, государственная власть оказывается одновременно и основной действующей силой, противостоящей «провалам рынка», и жертвой накопившихся социальных противоречий. К тому же на сей раз забота об общественных потребностях вынужденно выходит на передний план, заменяя в развитых обществах ориентацию на индивидуальное потребление. При этом в отношениях власти и граждан возникает новое противоречие. Во имя всеобщего блага власть требует от населения не сплочения, а разобщения. Принудительно изолируя людей друг от друга, государство взывает к их коллективной сознательности. Каждый должен спасать себя и других сам, но Большой Брат пытается контролировать его сознательность, стимулируя индивидуальное поведение системой поощрений и наказаний, которые, однако, не работают так, как задумано, поскольку даже с окончанием карантина и эпидемии кризис не заканчивается, а лишь переходит в новую, еще более глубокую фазу.