Эпидемия коронавируса разворачивалась на фоне экономического кризиса и сама становилась фактором этого кризиса. То, что рецессия была неизбежна, предупреждали все ведущие эксперты задолго до того, как в Ухани был выявлен первый больной. Уже в ноябре 2019 года аналитики констатировали, что мировая экономика находится на пороге рецессии, которая в лучшем случае повторит считавшийся еще недавно катастрофическим сценарий 2008–2010 годов. Реальность оказалась заметно хуже того, о чем предупреждали пессимисты.
Сошлись несколько процессов, имевших один и тот же корень. Нарастающий общий кризис неолиберальной модели капитализма мы наблюдаем сразу во многих сферах: падение спроса из-за низких зарплат трудящихся, деградация науки, здравоохранения и образования из-за оптимизации, замена местного производства дешевым импортом с одновременным избыточным ростом международных коммуникаций, деградация политической культуры из-за концентрации власти в руках олигархии и т. д. Эти процессы, дополняя друг друга, создали своего рода негативный мультипликатор кризиса.
Многие аналитики сравнивают текущие события с Великой депрессией 1929–1932 годов, апеллируя к масштабам экономических потерь. И в самом деле, спад производства и спроса грозит нам нешуточный. Однако куда более точной будет аналогия с другим кризисом, потрясшим мир в 1914–1920 годах, или даже с менее известным общественности, но не менее масштабным кризисом XVII века.
Специфика кризиса 1914–1920 годов состоит в том, что он связывается в массовом историческом сознании прежде всего с войной и с революциями, которые, в свою очередь, воспринимаются, прежде всего, как следствие войны. То, что этот кризис тоже имел в первую очередь экономические причины, как правило, ускользает от внимания.
К счастью, о большой войне речь в данный момент не идет. Несмотря на апокалиптические прогнозы некоторых публицистов и конспирологов, напряжение межгосударственных отношений даже в потенциальных горячих точках не таково, чтобы довести дело до катастрофы, сопоставимой с войной, что потрясла человечество в 1914 году. Но если на кризис начала ХХ века посмотреть более внимательно, обнаруживается несколько иная картина: развитие либеральной рыночной экономики и стремительный рост финансовой глобализации, типичные для периода 1890–1910-х годов, привели к такому же, как и сегодня, накоплению и обострению противоречий, политических и социальных одновременно. Уже в конце XIX века Сессиль Родс и другие выдающиеся буржуазные политики осознали, что единственным способом смягчения классового конфликта является вынос этих противоречий «вовне», за пределы «цивилизованного мира». И речь, конечно, шла не только о конфликте между богатыми и бедными, но и о том, что завоевание и создание новых рынков за пределами европейской ойкумены давало возможность развивать экономику и увеличивать спрос, не прибегая к социальному перераспределению. Однако такая политика очень быстро привела к исчерпанию «географического ресурса». Планета оказалась поделена между империями, а дальнейшее расширение рынков для каждого из участников «гонки завоеваний» стало возможным лишь за счет нового перераспределения – отъема территорий и подданных у чужой империи.
В 1914 году назревал острейший экономический кризис, который, если бы ему дали развиваться «естественным» образом, скорее всего, предвосхитил бы Великую депрессию. Правящие круги попытались найти выход в серии политических импровизаций и агрессивных решений с непросчитанными последствиями, что привело к Мировой войне, а затем к революционным кризисам, кульминацией которых и стали события 1917–1919 годов.
Иными словами, не чрезвычайные обстоятельства спровоцировали системный кризис, а, напротив, сами эти чрезвычайные обстоятельства были порождены на глобальном уровне противоречиями существовавшего экономического режима. Рынок рухнул не из-за чьих-то ошибок, а в результате логически развивавшегося процесса. Но кто-то должен был склеивать «разбитые горшки». Большевики, пришедшие к власти в России, лишь смогли осуществить один из вариантов социалистических мер, неизбежность которых осознавалась на самых разных концах политического и идеологического спектра. Введение продразверстки в сельском хозяйстве обсуждалось уже царским правительством, государственный контроль над железными дорогами стал реальностью в первые же дни войны, экспроприация и национализация оказались необходимым условием поддержания производства и жизнеобеспечения в условиях, когда экономическая жизнь не давала компаниям получать прибыль.
Таким же точно образом мы можем оценивать и кризис XVII века, начавшийся с природного катаклизма, но переросший в череду катаклизмов социально-экономических и политических. Как известно, внешним первотолчком кризиса стало извержение перуанского вулкана Уайнапутина в 1600 году, после чего Северное полушарие пережило три неурожайных года подряд (с 1601 по 1604 год), что в России вызвало голод, массовую смертность, восстания и политические потрясения Смутного времени. Дальнейшее развитие кризиса в Западной Европе привело к Тридцатилетней войне и Английской революции (не считая множества иных, менее успешных и менее знаменитых восстаний). На выходе из кризиса мы видим вестфальскую систему международных отношений, появление парламентской монархии в Англии, упадок глобальной империи Габсбургов и установление буржуазного порядка примерно в том виде, каким мы его знаем вплоть до сегодняшнего дня.
Было ли все это просто последствиями извержения вулкана? Конечно, нет. Перуанский вулкан взорвался очень «вовремя» (так же, как очень «вовремя» пришла в Европу чума XIV века). Природные катаклизмы наложились на кризис существовавшего порядка. Все признаки этого кризиса можно было наблюдать и раньше, но внешний толчок резко ускорил развитие данных процессов, придав им куда большие масштабы.