Как всегда и бывает во время масштабного кризиса, резкое изменение ситуации одновременно обострило и выявило все накопившиеся в течение долгого времени противоречия, включая и противоречия внутри правящего класса и аппарата власти. Конфликты стали возникать между региональными властями и центральными правительствами, между крупными корпорациями и средним бизнесом, между полицейским начальством и государственной администрацией. Высшие эшелоны власти, временно утратившие контроль над ситуацией (в пользу полицейских структур, региональных властей и руководителей санитарно-медицинского аппарата), пытались по мере отступления вируса вернуть свои позиции, но наталкивались на тихое сопротивление.

Пользуясь терминологией В.И.Ленина, можно говорить про своего рода глобальный «кризис верхов». И если вспомнить его концепцию революционной ситуации, невозможно не заметить, что она оказалась вполне актуальной по отношению к 2020 году, причем не в отдельно взятой стране, а почти во всем мире.

Как известно, Ленин в работе «Крах II Интернационала» перечислил три признака такого рода кризисов:

«1) Невозможность для господствующих классов сохранить в неизменном виде свое господство; тот или иной кризис «верхов», кризис политики господствующего класса, создающий трещину, в которую прорывается недовольство и возмущение угнетенных классов. Для наступления революции обычно бывает недостаточно, чтобы «низы не хотели», а требуется еще, чтобы «верхи не могли» жить по-старому.

2) Обострение, выше обычного, нужды и бедствий угнетенных классов.

3) Значительное повышение, в силу указанных причин, активности масс, в «мирную» эпоху дающих себя грабить спокойно, а в бурные времена привлекаемых, как всей обстановкой кризиса, так и самими «верхами», к самостоятельному историческому выступлению»[187].

Забегая немного вперед, отметим, что в этой постоянно цитируемой и, казалось бы, общеизвестной, ставшей уже почти банальной формуле обычно упускают именно последние, решающие слова: правящие круги сами создают новые условия, подталкивающие низы общества к самостоятельным общественно-политическим действиям. Конечно, в отличие от военных мобилизаций 1914 года, о которых думал Ленин, сочиняя свой текст, карантинные меры 2020 года не соединяли воедино огромные массы народа, а, наоборот, разделяли их. Но это разделение, в свою очередь, вызвало потребность в возвращении масс на улицы, не обязательно в формах, типичных для «мирной» повседневности, и показало слабость существующей системы. Связь работников и работодателей была ослаблена карантином, а связь с государством, которая должна была бы усиливаться благодаря необходимости всевозможных компенсационных выплат, усилилась, но во многих странах – негативным образом, когда обнаружилась неспособность или нежелание правительств оказать адекватную помощь гражданам.

Объективно говоря, невозможно сказать точно, какой именно уровень помощи являлся бы «адекватным», поскольку, как учит нас банальная мудрость, людям всегда мало. Но даже если отбросить обывательские оценки, надо учесть, что способность государства оказать эффективную помощь своим гражданам в условиях кризиса зависит как от эффективности правительственного аппарата, так и от уровня экспертно-аналитического знания, институционально мобилизуемого властью. За редкими исключениями и то и другое оказалось не на высоте. В последнем случае мы также имеем дело с последствиями неолиберальной политики в сфере науки и образования, дававшей приоритет проектному подходу в ущерб институциональному финансированию. Как тут не вспомнить знаменитое высказывание Юрия Андропова: «Если говорить откровенно, мы еще до сих пор не изучили в должной мере общество, в котором живем и трудимся, не полностью раскрыли присущие ему закономерности, особенно экономические. Поэтому порой вынуждены действовать, так сказать, эмпирически, весьма нерациональным методом проб и ошибок»[188]. В 2020 году эти слова, констатировавшие упадок советской общественной мысли, пострадавшей от двух десятилетий «застоя», наступившего после прихода к власти Леонида Брежнева, могли быть повторены практически любым европейским или американским политическим лидером.

В итоге даже наличие достаточного или избыточного знания по отдельным проблемам никак не компенсировало слабого понимания комплексных социально-экономических структур и взаимосвязи между различными процессами в обществе. Адресная помощь, оказываемая специфическим группам, не только не решала общих вопросов воспроизводства общества, но и создавала новые диспропорции.

Добавим к этому наличие объективных интересов правящего класса и приближенных к власти элит (олигархических в России, финансовых на Западе). Естественно, перераспределение средств проводилось в первую очередь в пользу сильнейших групп интересов и в ущерб более слабым (но более многочисленным) группам и классам. Итогом оказалось повсеместное отчуждение между государством и массами народа в тот самый момент, когда они теоретически в наибольшей степени должны были бы нуждаться друг в друге. И для социальных низов это, в свою очередь, создало острую потребность в «восстановлении справедливости». Этот запрос, принимавший разные формы – от оправдания обществом массовых бунтов и погромов в США до внезапного роста потребности в демократии (как механизма создания массового доступа к принятию решений) в России и Белоруссии, – был повсеместным проявлением общего принципа, сформулированного Лениным: «Низы не хотят».

По мере того, как в ряде стран положение дел с пандемией либо улучшалось, либо стабилизировалось, правительства повсеместно начали сворачивать карантинные меры. Независимо от того, хорошо или плохо они работали, продление карантина сопровождалось социально-экономическими и политическими издержками такого масштаба, что продление карантина было повсеместно оценено как контрпродуктивное. Отступление вируса происходило не столько в реальности, сколько в общественном сознании. С одной стороны, первая фаза шока для системы здравоохранения была более или менее преодолена, медицинские учреждения так или иначе адаптировались к новой ситуации. А с другой стороны, обнаруживалось, что «есть вещи поважнее, чем вирус». На первый план выходили экономические проблемы, накопившиеся задолго до пандемии, но обострившиеся из-за нее до крайности.