Медицина XXI века была вынуждена вернуться к мерам, практиковавшимся в Средние века и вплоть до XVII столетия. Уже это само по себе говорит о глубочайшем системном кризисе здравоохранения, причем на глобальном уровне. К тому же опыт организации карантинных мероприятий был в значительной мере утерян. И, как выяснилось, не только развитие всеобщей системы здравоохранения, но и эффективная организация карантина требует работы на основе нерыночных принципов, требует эффективного государства и развитого общественного сектора. Социально-экономический ущерб от карантинных мер в разных странах оказался более или менее пропорционален тому, насколько в них устояли институты социального государства, систематически подрывавшиеся неолиберальными реформами. Также вирус протестировал и «качество» правительственной бюрократии.

Увы, даже в странах с относительно устойчивыми государственными институтами возникал неизбежный вопрос: кто конкретно может осуществить необходимые меры? И внезапно выяснилось, что структурами, наиболее способными справиться с ситуацией, оказываются не социальные службы, а военно-полицейские силы. Историк Алексей Сахнин назвал происходившее в Европе весной 2020 года «санитарным социализмом» – по аналогии с «военным социализмом», вводившимся теми же странами летом и осенью 1914 года, когда разразилась Первая мировая война[186]. На первый взгляд это является еще одним наглядным примером шумпетеровского тезиса о «провале рынка», тем более что австрийский экономист, переживший потрясения 1914–1918 годов, несомненно, опирался и на этот опыт. Но в случае с Великим карантином 2020 года есть свои особенности.

Коронавирусный кризис выявил чудесный парадокс. Военно-полицейский комплекс оказался единственным сектором государственной системы, не только не подвергшимся в эпоху неолиберализма массовым сокращениям и оптимизациям, но и разросшимся практически во всех странах. Объясняется это вполне рациональными причинами. В отличие от медиков или учителей, которым постоянно приходится доказывать свою рыночную состоятельность, военные и полиция не обязаны этого делать. Они могут в любой момент обосновать не только необходимость своего существования как «защитников системы», но и накапливать резервы. Все прекрасно понимают, что армия даже в мирное время должна готовиться к войне. Генералов, в отличие от ученых, невозможно перевести на работу по проектному принципу. Сократить ради оптимизации расходов число бойцов артиллерийского расчета не получается. А если у кого-то и возникнут сомнения в необходимости содержать толпы ничего не производящих вооруженных людей, то можно всегда оправдать это реальными текущими угрозами – терроризмом, международной напряженностью, массовыми волнениями. Чем более «рыночным» является развитие общества и мировой экономики, тем острее конкуренция, тем сильнее конфликты и противоречия как между элитами, так и внутри общества, между богатыми и бедными. Защита интересов правящего класса требует организованной силы, на этом не экономят.

Имея слабую медицину, зато сильную полицию, правительства не имели выбора. А уж эти службы работали так, как умеют, своими привычными средствами. Потому любой город, оказавшийся в карантине, стал напоминать территорию, оккупированную вражеской армией. Борьба с коронавирусом сопровождалась повсеместно столь масштабным ростом «полицейщины», установлением многочисленных запретов, штрафов, контрольных мер, что не могла не дать нового стимула для теории заговора. Тем более что подобные меры вводились в самых разных странах, включая наиболее демократические. Напрашивалось естественное желание доказать, что вирус был специально придуман для того, чтобы создать «цифровой концлагерь», установить «новый тоталитаризм» и запугать население.

Однако очень скоро обнаружилось, что практически нигде в мире эти меры не удалось ввести на сколько-нибудь длительное время, а правящие круги сами при первой же возможности старались от них отказываться либо ограничивать их. В то же время, вопреки ожиданиям и опасениям многих, готовность репрессивных структур успешно использовать предоставленные им возможности контроля над населением оказалась ограниченной. Зачастую вместо «цифрового концлагеря» получался «оцифрованный бардак», ограничения массово нарушались, появлялись многочисленные способы обходить их. Ограничительно-карантинные меры оказывались успешными и устойчивыми лишь в той степени, в какой опирались на поддержку и сотрудничество общества. Пропаганда оказалась эффективнее административных запретов, но и ее возможности были ограниченными.

Повсеместный отказ от попыток внедрения тотального контроля имел и другие причины. Традиционные элиты в большинстве стран мира, конечно, были не против того, чтобы усилить контроль над населением. Меры по внедрению электронной слежки за гражданами широко внедряются даже в самых свободных странах. Однако «цифровой концлагерь» предполагает не только использование определенного набора технических средств, он делает неминуемым и перераспределение власти от действующих элит – к силовикам (причем и внутри самого силового блока происходят неизбежные сдвиги и соотношение сил радикально меняется). Весной 2020 года у правящих кругов большинства стран мира просто не было иного выхода, кроме как обратиться за помощью к полиции, военным и репрессивной бюрократии. Но после того, как острота кризиса начала спадать, правительственная бюрократия и близкие к ней элиты начали, вопреки ожиданиям конспирологов, демонтировать контрольные меры, порой даже жертвуя эффективностью карантина.