Главная проблема состоит не в процентном соотношении умерших и выздоровевших, а в состоянии медицины. Пока вакцины от коронавируса нет, врачи могут помогать больным, обеспечивая им необходимый уход, борьбу с симптомами и осложнениями, что и гарантирует низкий уровень летальности. Если медицинского ухода нет, то, как мы прекрасно знаем, смерть может наступить и от обычного гриппа.

А вот тут-то и обнаруживается главная проблема. Медицинские системы развитых стран, включая Россию, оказались не только не готовы к борьбе с эпидемией, но и находятся сейчас в этом отношении на более низком уровне, чем 30–50 лет назад. Дело не в недостатке оборудования или лекарств, а в изменившейся организационной структуре, которая, в свою очередь, породила нехватку медперсонала, коек и защитных средств для врачей непосредственно «на линии соприкосновения» с эпидемией. Показательно, что недофинансирование и реорганизация здравоохранения привели к ухудшению его результативности еще до начала пандемии COVID-19. Так, британская пресса сообщала, что в октябре 2019 года, еще до распространения коронавируса, в Великобритании от обычного гриппа умерло 62000 человек – показатель немыслимый в конце ХХ века[182]. В России количество больниц только за период с 2000 по 2015 год сократилось в два раза, упав до уровня 1913 года, а количество больничных коек за тот же период уменьшилось на 27,5 % (в сельской местности – на 40 %)[183]. И это было лишь первым этапом оптимизации. С 2017 по 2019 год число больничных коек на 10000 человек населения сократилось с 80,5 до 78,4[184].

Социально-экономическая политика, проводившаяся почти всеми правительствами мира на протяжении прошедших десятилетий, была ориентирована не на решение масштабных общественных задач, а на текущие коммерческие интересы, сокращение и оптимизацию расходов. Было бы неправдой утверждать, будто средства на здравоохранение не выделялись. Во всех ведущих странах мира расходы на здравоохранение если и не росли, то оставались довольно значительными. Однако нужно учитывать не только суммы, выделяемые государством, но и структуру расходов. Правительства постоянно стремились оптимизировать бюджеты здравоохранения, устраняя расходы, считавшиеся «неэффективными». Причем критерии эффективности оставались чисто рыночными даже там, где речь шла об общественном секторе. Одновременно огромные средства выделялись на разовые проекты, которые либо являлись престижными, либо соответствовали представлениям чиновников о том, что является на данный момент наиболее значимой медицинской проблемой. Возникала ситуация, когда даже на фоне сравнительно высоких расходов институциональное финансирование системы здравоохранения сокращалось, ее способность гибко реагировать на новые проблемы и вызовы сводилась к минимуму, а саморегулирование становилось невозможным.

Самая масштабная катастрофа произошла в Италии, и вызвана она была не столько размахом эпидемии, сколько коллапсом системы здравоохранения. На протяжении десятилетий в странах, следовавших неолиберальному экономическому курсу (а это практически все страны мира с несколькими экзотическими исключениями, одним из которых, впрочем, является Китай), проводилась оптимизация, которая привела к резкому сокращению не только финансирования и числа койко-мест в больницах, но и квалифицированного персонала. И если финансирование можно резко нарастить, а больницы экстренно построить, то институциональные условия для работы системы формируются годами и десятилетиями. А это значит, что катастрофа коронавируса масштабируется состоянием медицины и социального государства[185].

Неолиберальная концепция экономического развития представляет медицину как одну из отраслей сферы услуг, ориентированных на текущий спрос. Иными словами, если люди пока не болеют, нет смысла держать «про запас» лишние койко-места, нет необходимости оплачивать «лишний» медицинский персонал и готовить специалистов. Напротив, логика оптимизации требует постоянного сокращения расходов, уменьшения числа работников, что повышает рыночную эффективность затрат. Оптимизация здравоохранения, проходившая повсеместно, привела к стремительному сжатию всей системы, причем параллельно развивавшаяся коммерческая медицина была ориентирована на текущий платежеспособный спрос, а потому оказывалась сверхспециализированной и не имеющей потенциала быстрого развертывания в кризисной ситуации. Как раз наоборот, в кризисной ситуации, когда платежеспособный спрос падает, частные больницы не только не становятся дополнительным элементом медицинской защиты населения, но, напротив, страдают от экономического кризиса. Как и любые другие фирмы в сфере услуг.

Напротив, разрастающееся как пандемия развитие социального апартеида ведет к тому, что качественные «медицинские услуги», в принципе, оказываются недоступными части населения. А захватывая менее благополучные слои общества, эпидемии легко распространяются и на более богатых «клиентов». К тому же коронавирусный кризис показал довольно неожиданный социальный эффект: более богатые люди реже умирали, поскольку могли получить хороший уход, но заражались так же, как и бедные. Таким образом, рыночная модель здравоохранения, основанная на социальной дифференциации (как и должно быть в рамках логики «классического» капитализма), могла для элиты решать некоторые проблемы «на выходе», но не «на входе». Для того, чтобы снизить исходные эпидемиологические угрозы, нужна система широкомасштабной профилактики, которую может создать только общественный сектор.

В ХХ веке здравоохранение развивалось не как отрасль сферы услуг, а как система, обеспечивающая общественные потребности: не здоровье отдельного клиента, а здоровье общества в целом. Именно поэтому на национальном уровне все медицинские организации были в ХХ веке принципиально «избыточными» с точки зрения рынка, а неолиберальные реформы и оптимизации неминуемо вели к их свертыванию – что, в свою очередь, стало не только причиной неготовности системы к массовым эпидемиям, но и одним из важнейших условий широкого распространения инфекционных заболеваний в среде, где текущие меры медицинской профилактики были устранены как «неэффективные». Конечно, массовая медицина ХХ века имела свои недостатки, была не слишком внимательной к индивидуальным особенностям и чувствам пациента. Но ее демонтаж ради «клиентоориентированного подхода» оказался в трагическом противоречии с интересами человечества.

Главная угроза массовой эпидемии, как мы видим на примере Италии, состоит даже не в росте числа заболевших как таковом, а в том, что вместе с этим ростом возникает критическая нагрузка на систему здравоохранения. Стихийное перераспределение ресурсов сопровождается хаосом и ростом числа профессиональных ошибок. Происходит организационно-управленческий коллапс, после чего люди начинают умирать уже от обычных гриппа и пневмонии. Смертность на фоне коронавируса растет с «нормальных» 1–2 % до 3–5 % по отношению к числу заболевших. Именно в такой ситуации эксперты Всемирной организации здравоохранения, как и большая часть высших медицинских администраторов на национальном уровне, высказались за введение жестких карантинных мер, чтобы сдержать экспоненциальный рост числа заболевших. По сути, речь шла не о том, чтобы снизить общее число зараженных (хотя к этому стремились), а о том, чтобы «растянуть» поток пациентов на более долгое время и тем самым снизить текущую нагрузку на систему в каждый данный момент.